Я старался не переигрывать. Не изображал профессионального певца, не пытался брать особенно сложные ноты. Да и не получилось бы. Просто пел так, как когда-то пели в хорошей компании под гитару, когда никто не оценивает исполнительское мастерство, а важны только слова и чувство, вложенное в них. И, кажется, именно это произвело наибольшее впечатление. Когда я закончил, в шатре несколько секунд стояла полная тишина.
— Господи боже мой… — первым произнёс Давыдов, медленно выпрямляясь. — Белявин, откуда ты это взял? Это же рвёт душу! А-а!
Он закружился и ударил по столу, опрокидывая несколько бокалов, которые стояли на нём.
— Сам сочинил, ваше высокоблагородие, — ответил я, выждав нечто похожее на истерику Давыдова, стараясь выглядеть несколько смущённым. — Вернее, слова и мелодию придумал в разное время. Теперь вот вместе сложилось.
— Да ты понимаешь, что сейчас исполнил? — Подполковник вскочил, едва не опрокинув стул. — Это же настоящий романс! И какой! Тут и чувство, и мысль, и сама музыка… Да кто тебя учил сочинять подобное? Я не верю!
Я пожал плечами…
— Нет, верю, верю тебе, — он говорил и тряс меня за плечи. — Коли не ты… кто иной, то такой романс быстро, как ветер и быстрее, улетел бы во все дома Москвы и Петербурга. Да чего там… в Париже пели бы. Как чувственно, как…
Мне казалось, что он сейчас вытрясет из меня нутро. Уже кружилась голова.
— Как? — звучал коллективный вопрос.
Все были в шоке. Да и я тоже от такой реакции. Да, не избалован нынче человек музыкой. Впрочем, а ведь так и было. Вроде как и знаменитый романс «Соловушка» должен появиться позже. Но тут я бы не стал рисковать.
— Никто меня нарочно не учил слагать. Но стихи читал. И Сумарокова, и Ломоносова, Державина, конечно, — пояснил я, опуская глаза. — Стихи читать люблю. Когда служба позволяет, пробую складывать собственные. А музыка… Она иной раз сама в голову приходит.
— Сама, говоришь? — Давыдов недоверчиво покачал головой, но в голосе его уже слышалось неподдельное восхищение. — Вот уж не ожидал от тебя, фельдфебель. Совсем не ожидал. Но почему не про егеря?
— Да! — в унисон поддержали Давыдова сразу два офицера.
— А вот подумаю и об егере… Но служба у каждого различна. И своя кажется сложной, а ваша, да казацкая, — лёгкой, быстрой, вольной. Вот так… о тягле не пишут, о воле — поют, — сказал я.
— Ты, Белявин, это брось… а то как революционер-якобинец говоришь, — сказал Чеченский.
— Я не верю… — сказал Давыдов, которого, видимо, никак не отпускало.
Поверит. Будет искать, кто бы мог написать такую песню. И не найдёт, если иной не присвоит себе авторство. Но в этом времени, пусть авторское право, скорее всего, не развито, не думаю, что творчество могут присвоить. Но… я ведь не думал, что мой доклад капитан присвоит.
Но что бы такое ещё исполнить, чтобы закрепить результат и уже завтра все офицеры, пусть без Шадрина, сами протягивали мне руку для приветствия? Нужно нечто сильное, по эпохе и событиям…
Глава 18
Немного восточнее Могилева.
5 августа 1812 года.
— Есть у меня ещё одна песня, господа, — произнёс я, вновь устраивая инструмент на коленях. — Только она совсем не весёлая. О человеке, который уходит на войну и не знает, доведётся ли ему вернуться. О казаке донском.
Авсей перестал улыбаться. Один из казаков перекрестился, вспомнив что-то свое, бередящее душу. Другой опустил голову, словно бы поминал близкого человека.
Я взял первые аккорды романса «Не для меня придёт весна». Именно того, который в моей прежней жизни считали старинной казачьей песней и пели с такой тоской, словно в нескольких простых словах заключалась вся судьба русского солдата.
Песня мне очень нравилась. Есть в ней грусть, широкая русская душа. Все то, что позволяет задуматься, взгрустнуть. И даже, если и не казак и Дона никогда не видел — равнодушным мог быть только черствый человек.
Эту песню было не опасно исполнять, потому как я знал, что она будет написана сильно позже нынешнего тревожного времени. Так что… пусть вдыхают «русскую душу».
— Не для тебя придёт весна, не для тебя Дон разольётся… — пел я, перебирая струны гитары и стараясь не обращать внимания на то, какое впечатление произвожу на собравшихся господ офицеров.
В шатре Давыдова сделалось тихо. Ещё недавно переговаривались, смеялись, спорили о достоинствах донских и французских лошадей, а теперь слышались лишь потрескивание фитиля в лампе да редкие вздохи.
Там, за стенами шатра только что кипела жизнь, переговаривались солдаты у костров, смеялись. Понятное дело, что прислушивались к тому, что там «у господ творится». А теперь тишина…
— И сердце девичье забьется восторгом чувств не для меня…
Шумел лес, он словно и не впечатлялся песней и моим исполнением. Или, напротив, так грустил, как и люди в шатре, чуть слышно.
Несколько комаров мешали сперва полностью сконцентрироваться на исполнении — так и норовили отпить у меня крови. Но постепенно я увлекался так, что было уже не до них. Я жил этой песней. И хорошо ли, плохо ли пел, взял ли ноту… Не важно. Я взял в кулак струны человеческих душ и беспощадно мял их, выдавливая сок в виде мужских сильных слез почти из каждого.
— А для меня кусок свинца, а для меня тоска бойца…
Я вскинул голову и посмотрел на есаула. Авсею приходилось тяжело. Эта песня была ему не ударом, точечным уколом в сердце. Здоровенный казак, такой уверенный в себе, что ждет поединка со мной, часто веселый…
Он сидел на складном табурете, уткнувшись подбородком в грудь, и откровенно плакал. Было видно, что Авсей отпустил ситуацию, не смущается, что он в обществе дворян и офицеров. Слёзы катились по обветренным щекам, застревали в усах, падали на ворот рубахи. Он даже не пытался их вытирать, только изредка шмыгал носом и сжимал огромные кулачищи.
Мы тут, мы на войне, где каждый под Богом ходит и в любую минуту можно получить свинцовую пулю в большое, сейчас рыдающее, сердце. А где-то нас ждут…
Кто ждет меня? Анна? Нет… не ждет, не так, как в песне. Аглая…
Давыдов не рыдал, и даже не грустил, чем сильно выделялся среди других. Он слушал с горящими глазами. Сидел несколько в стороне, положив локоть на колено и придерживая пальцами ус, но по тому, как напряжённо застыло его лицо, было видно: песня задела и его. Не так, как того ожидалось. Зависть? Конкуренция в моем лице? Ведь он тут — и царь и Бог, как капитан на корабле. А тут гляди-ка я выискался.
Или все же ошибаюсь и не правильно рассудил? Но пребывание в этом времени, показало мне, что и тут тоже люди алчные, часто самовлюбленные еще похлеще, чем в будущем. И никакие пороки, которые нивелируются любителями истории в двадцать первом веке, желающих видеть тут только лишь героев, не чужды моим нынешним современникам.
Я допел последний куплет, позволил струнам немного погудеть и опустил руку. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Потом Асей шумно втянул воздух, вытер лицо ладонью и покачал головой.
— Да етить твою богу душу мать, Платон! — выкрикнул он.
— Лучше и не скажешь, — задумчиво улыбнулся Чеченский.
— За душу берёт, — говорил Авсей, не чинясь, опережая других, кто мог бы высказаться. Как словно бы берега попутал. — Вот ведь, Платон Афанасьевич… Не песня, а нож острый. Будто сам на Дону побывал, да домой меня не пустили. Как же там голуба моя?
Давыдов первым поднялся со своего места, подошёл к небольшому столику и взял два стеклянных бокала. Один протянул мне. Вино в них было тёмное, почти рубиновое, и в неровном свете лампы казалось гуще, чем на самом деле.
— Я выпью с тобой, Белявин, — произнёс подполковник, внимательно глядя мне в глаза. — За такую песню не грех. Да и признаюсь, не ожидал я от тебя подобного. Воевать ты, как погляжу, умеешь, а ныне ещё и души человеческие терзаешь.
— Ваше высокоблагородие, так ведь не со зла, — ответил я, принимая бокал. — Исключительно ради укрепления боевого духа.