Я чуть было не дёрнулся разбудить сестрёнку, чтобы спросить, что происходило ночью в том шатре и как там госпожа Анна. Но стало стыдно за самого себя. Это щенячье чувство с некоторой примесью мазохизма я подавил. Наверное, любви все возрасты покорны, и время для неё найдётся даже на войне, но если мои мысли будут забиты одной барышней, пострадать могут совсем другие люди.

Я почему-то злился на Анну уже за то, что она вообще впустила к себе вечером подполковника. Словно должна была испрашивать у меня разрешение. Ещё немного подобных размышлений, и можно начинать ревновать её к шатру: он-то, мерзавец, всю ночь рядом. А у меня были товарищи и моя, как я нескромно считал, великая цель, ради которой следовало хотя бы иногда пользоваться головой.

Особенно болели мышцы ног почти у самого паха. Усилием воли я выбрался из телеги, снял верхнюю одежду и принялся разгонять кровь зарядкой. Утренний воздух холодил голый торс, под босыми ступнями приминалась влажная трава, а тело постепенно начинало понимать, что умереть ему сегодня опять не позволят. День, может быть, и не сулил особых потрясений, но несколько очень неприятных разговоров мне предстояло провести.

— Емельяна ко мне, срочно! — жёстко приказал я одному из проходивших мимо егерей.

— Будет исполнено, господин фельдфебель! — лихо ответил тот и побежал между телегами, на ходу придерживая тесак.

Вот как, уже знают о моём назначении. Не офицер, но всё же теперь сравнялся в звании с Потапычем. На какое-то мгновение я даже подумал, что всё это приснилось: настолько события и разговоры второй половины вчерашнего дня оставались в тумане. Однако слова капитана, помощника генерала Вистицкого, были вполне реальными, и касались они не только моего повышения.

Те самые принадлежности, благодаря которым во многом случилась победа русского оружия под Тишковкой, были приобретены у одного из дивизионных кузнецов. В том бою немалую роль сыграли новые пули, изготовленные новым инструментом. А мне этот инструмент преподнесли так, словно раздобыть его стоило почти невероятных усилий. Теперь хотелось выяснить, сколько именно стоили эти усилия и в чьём кармане осел остаток моих денег.

Емельян приближался с опаской. Может быть, потому, что как раз в этот момент я отрабатывал бой с тенью, а егеря уже знали: это не простое дрыганье руками и ногами, а чуть ли не тайное мастерство. Противостоять ему на кулаках было бы крайне опрометчиво для любого здешнего бойца, даже уверенного, что его пудовые кулаки способны свалить кого угодно. Емельян остановился чуть дальше обычного, и это расстояние мне почему-то очень не понравилось.

— Бам! — выдохнул я, разворачиваясь и одним красивым ударом ноги с разворота, как в моем детстве называли «вертушкой», свалив его на землю.

В настоящем бою такой разворот был бы сомнительным решением, зато сейчас вышло красочно.

Емельян охнул, плюхнулся в траву и попытался приподняться на локте, но я уже навис над ним. Внутри всё ещё сидела вчерашняя усталость, к ней добавлялись ревность и злость, и доставалось сейчас тому, кто имел хотя бы понятную провинность. Хитрец смотрел на меня снизу, моргая так часто, словно надеялся, что между двумя взмахами ресниц я исчезну.

— Что ж ты, сука, на своих наживаешься? — прошипел я, не давая ему подняться. — У кого купил напильники и всё остальное для меня? Сколько при этом потратил?

— Отдам… всё отдам. Вон у него и купил, — завопил Емельян.

Я посмотрел в сторону, куда был направлен взгляд спекулянта, и увидел, как капитан, тот, наш, как бы офицер отряда, вел в мою сторону мужика.

— Воспитываешь? Не сурово ли? — спросил капитан, когда я стал по стойке «смирно», а Емельян спешно подымался с травы.

— Отрабатываем учения, ваше высокоблагородие, — тут же сказал Емельян, чем почти заслужил в моих глазах прощение.

— Ну тогда ладно. Знатно ногами машешь, фельдфебель Белявин, — усмехнулся капитан, потом показал на могучего, высокого, сильного в плечах мужика: — А это Козьма. Он дивизионный кузнец. Ему обскажешь, что это за пули такие и как их ладить. Козьма молчать станет, предупрежден.

Капитан посмотрел на мужика в фартуке и с закатанными по локоть сильными руками.

— Ведь предупрежден?

— Как есть, барин. Чего мне языком трепать? Да еще и за плату такую, что вы положили. Токмо вы начальство мое…

— За то не беспокойся. Это мое дело. Вот… — капитан показал на кузнеца. — Принимай! И не говори, что я не помогаю. Ваш офицер, поручик Линар, проследит.

Вот как! Линара не только восстановили, но и повысили. Эх… добренький я. Может быть, флаг тот, если бы я его принес, и поспособствовал в моем продвижении. Но сделал же доброе дело. И поручик мой должник. Так что свое с Линара я возьму.

А кузнец, да еще и с кузней — это немалый такой шаг в деле прогрессорства.

Глава 4

Старосмоленская дорога.

27 июля 1812 года

Капитан как прибыл в спешке, привел кузнеца, так в быстро и умчался. Вечно у него какие-то дела, всё куда-то торопится, словно боится, что война закончится без его участия.

Хотя чему тут удивляться? Армия отступает, французы наступают, штабные офицеры мечутся между частями, а командование пытается удержать под контролем то, что с каждым днём всё меньше поддаётся управлению.

На небольшой поляне, где я только что воспитывал Емельяна, кроме нас с ним оставался кузнец Козьма. Меня так и распирало спросить, почему именно Козьма, а не Кузьма, как привычнее моему уху. Наверное, это было далеко не самое важное из того, что следовало выяснить прямо сейчас.

— Значит, выходит, у вас вот так… — неожиданно произнёс кузнец и обвёл рукой поляну, на которой мы стояли.

Философски, многозначительно, но, как и многие глубокие мысли великих людей, требовало уточнения. Я посмотрел на мужика внимательнее. Крепкий, широкоплечий, с тяжёлыми руками, на которых даже в расслабленном состоянии проступали жилы. Лицо обветренное, борода короткая, не запущенная, чесаная, в волосах уже заметна седина. На вид лет сорок, хотя здесь люди стареют быстрее, и вполне может оказаться, что кузнецу нет ещё и тридцати пяти.

Большой… Ростом был с меня, не выше метра восьмидесяти, но при этом очень развит физически. Такой вот завсегдатай тренажерных залов, как можно было бы предположить, встреться я с ним в будущем.

— Как вот так? — спросил я, продолжая несколько удивляться тому, что кузнец, человек рабочей профессии и явно невысокого общественного положения, оказался столь словоохотливым.

В смысле вовсе посмел что-то сказать.

Он не мял картуз в руках, не пытался угодливо улыбаться, а спокойно взирал на меня из-под густых бровей. Причём я был почти уверен, что определённое предупреждение от капитана относительно моей персоны Козьма получил. Не мог не получить. Как не могло не сложиться у генерала Вистицкого и капитана впечатление, что я выскочка, которому собственные успехи окончательно вскружили голову.

Сегодня утром, лишь только проснувшись, я подумал о том, что вчера практически выговаривал самому генералу за недостаточное награждение, обвинял командование в неблагодарности и несправедливости по отношению к своим героям. Ну и ко мне, может и прежде всего.

Надо же, заявил во всеуслышание, и не намёком, а прямо, что мне офицерство подавай! Да ещё с таким видом, словно генерал лично задолжал мне первый офицерский чин и теперь всячески уклоняется от уплаты долга. Как я еще на гауптвахту не загремел. Видимо, все же заслуги отдельного егерского отряда были оценены высоко, раз такая вольница случается и без весомых последствий.

С другой стороны, даже пьяному человеку, который вчера, в дурной хмели, наговорил много, казалось бы, лишнего, далеко не всегда бывает стыдно за то, что рубил правду-матку.

В другом состоянии он бы никогда не решился, а так по крайней мере обозначил свои позиции, стремления и обиды. Не держал негатив в себе, не накручивал собственную персону, зарабатывая психологические болячки, не юлил, не обманывал окружающих, а высказал всё прямо в лоб. Правда, есть небольшая проблема: окружающие совершенно не обязаны радоваться подобной откровенности.