Люди знакомятся, дружат, влюбляются, рожают детей, подбирают сирот и пытаются сохранить хоть что-нибудь человеческое среди всеобщего безумия.
Козьма едва ли не вприпрыжку побежал к своей кузне, заставив меня уже не просто улыбнуться, а рассмеяться. Несколько несуразно всё же видеть мужика столь мощного, большого, который радуется словно ребёнок. Много, как оказалось, у него не только мышц, но и главная мышца, если выражаться образно, тоже немаленькая. Большое сердце у кузнеца, что уж тут говорить.
Я вернулся к Емельяну, который всё ещё стоял рядом со мной и хотя не смеялся так откровенно, как я, но уже улыбался, придерживая рукой челюсть.
— Вернёшь мне три золотых вместо четырёх. И всем скажешь, что я оплатил харчи и пребывание детей кузнеца здесь. Этого хватит, чтобы их не погнали от костра, а накормили кашей или мясом, — сказал я.
Емельян кивнул, а затем вздохнул, словно окончательно расставаясь с какой-то прекрасной мечтой.
— Бес попутал. Все же знают, что у тебя серебро да золото водится. Подумал, что разве ж убудет с тебя? А я желание имею после войны уйти из армии да коммерцией заняться, к чему у меня душа лежит, — оправдывался Емельян.
Я не стал уточнять, каким образом он собирается уйти со службы. Представил, что этот человек ради достижения своей мечты может даже каким-нибудь способом спровоцировать увечье, чтобы его списали из армии. Хотя надеялся, что он всё же рассчитывает на иной метод достижения цели.
В конце концов, при его предприимчивости можно было бы наладить снабжение небольшого отряда лучше, чем это делают некоторые интенданты целых полков. Только нужно, чтобы он понял простую истину: коммерция и откровенное жульничество — вещи разные, хотя и нередко соседствующие. И такой урок я ему преподал.
Продолжил умываться. Зарядка, которая должна была включать ещё и силовые упражнения, после этих разговоров не задалась. Да и главного мотиватора, перед которым я был бы готов и сотню раз отжаться, хотя пока получалось с напряжением не больше полусотни, Анны, мне больше не показалось.
— А ну, браты, разбирай! — услышал я зычный и громкий голос Ваньки, который кричал так, что, наверное, даже при подходе французов громче выкрикнуть не получилось бы.
Быстро облачившись в мундир, я пошёл к тому месту, откуда раздался крик. Прямо на примятой траве, небрежно, за что уже можно было сделать выговор, была вывалена просто огромная куча одежды. Зелёные егерские мундиры, штаны, рубахи, какие-то свёртки, перевязанные лентами, — всё это лежало вперемешку, словно кто-то разгрузил телегу, не заботясь о сохранности казённого имущества.
Да так оно и было.
Рядом с недовольным видом, каким, наверное, мог бы отличаться раскулаченный большевиками изрядно зажиточный крестьянин, словно у него забирали нажитое непосильным трудом личное добро, стоял знакомый мне комиссариатский служитель. Пухлый, розовенький, как тот молочный поросёнок, которого так и хочется зажарить целиком.
Вдруг понял, что уже давно не ел, и в животе заурчало. Сглотнул слюну.
Даже представить себе не могу, каким взглядом я посмотрел на этого «поросёнка», а может, ещё и облизнулся, глядя на его розовые щёчки, но интендант попятился назад, словно увидел перед собой настоящего людоеда.
А я еще и вдобавок, так, забавы ради, оскалился и состроил страшную мину.
Второй служитель прямо сейчас заканчивал подсчёт выдаваемого егерям имущества. В противоположность своему товарищу он был сухим, даже как-то болезненно худым, с впалыми щеками и ярко выраженными скулами. Только бросил мимолётный взгляд на меня, явно узнал, но продолжил возиться со своей большой тетрадью, записывая там карандашом какие-то только ему пока понятные цифры.
— Позвольте, господа комиссариаты, ознакомиться с тем, что вы в расходной книге написали, и с тем, что нам выдаёте, — сказал я. — Во всем учет и порядок нужен.
Егеря, которые оцепили кольцом интендантов с их телегами и добром, привезённым для нашего отряда, одобрительно зашумели. Худой посмотрел на меня таким ненавидящим взглядом, что если у первого, пухлого, я словно бы личное имущество забирал, то у этого никак не меньше чем любимую жену увёл.
— А что тут смотреть? Отчёт держать буду перед господином капитаном, — хриплым, я бы даже сказал прокуренным, хотя это не факт, голосом ответил худощавый.
— Не пойдёт так. Забирайте тогда всё это добро обратно к себе, а я напрямую, как велел мне поступать генерал Вистицкий, обращусь к его превосходительству. Почём я знаю, сколько у тебя чего? — ответил я.
А ведь на самом деле о численности нашего отряда, которая сложилась после недавнего героического, но, к сожалению, частично трагического боя, никто, кроме нас самих, точных сведений не имел. Вчера, когда я был на ковре у высокого командования, вопрос о потерях прозвучал только в той форме, что они были. Сколько именно осталось людей, я не доложил по причине усталости и помутнения в голове, а меня об этом не спрашивали.
«Вроде бы не доложил,» — думал я, судорожно вспоминая мое посещение генерала и разговор со штабным офицером, который меня привел к Вистицкому. — «Да нет же».
Теперь получалось, что мы могли получить имущество на старую численность отряда, хотя часть наших товарищей уже никогда не наденет новые мундиры. С одной стороны, казённое имущество следовало бы вернуть, а с другой — кто знает, сколько новобранцев нам пришлют и когда вообще будет следующая выдача?
Я прекрасно понимал, что интенданты тоже не ангелы и каждого найдется за что повесить, и вполне способны записать выданное, а часть придержать для последующей продажи. Потому и решил проверить всё собственными глазами.
— Емельян, займись этим делом, — тихо и безапелляционно сказал Потапыч, указывая рукой на гору зелёной одежды, егерских мундиров. — Проверь записанное в гроссбух и выданное.
Емельян бросил мимолётный взгляд на меня, я ему кивнул, что не прошло мимо Потапыча. Но мой биологический отец, если, конечно, старый фельдфебель что-то себе там не нафантазировал, только хмыкнул на это.
Был бы кто другой, наверное, у нас случился бы конфликт интересов и определённая тяжба за то, кому именно управлять егерями.
Всё же два фельдфебеля, и каждый имеет право считать себя главным среди нижних чинов. Хотя у нас уже есть офицер, а значит, формально подобные вопросы должны решаться им.
Я обвёл глазами всех присутствующих, но Линара не заметил. Так и распирало спросить, где же наш поручик. Однако куда интереснее оказалось наблюдать за тем, как Емельян со своей склонностью к торговле и любому виду коммерции начинает буквально продавливать интендантов. Такой цирк оказался весьма занимательным.
С Линаром тоже нужно переговорить. С одной стороны, если он начнет устраивать жесткую дисциплину, завязанную только на нем и принимать решение, как и их формулировать, будет Карл Иероним, то это проблема. Но и не нужно, чтобы он стал лебезить. И был бутафорским офицером. Такое для отряда на пользу не пойдет.
Но где он вообще? Такой цирк с конями, коими являются интенданты, начинается.
Глава 5
Старосмоленская дорога.
27 июля 1812 года
— Сапоги где? — напористо, может, даже излишне жёстко спросил Емельян. — Запихивайте все в зад! Сапоги записаны, а не выдадены. Вот бумаги заберу и пойду к начальству своему.
У меня сложилось впечатление, что он таким образом психологически отрывается на интендантах. Наверняка наш с ним разговор и его последствия, когда предприимчивому егерю пришлось расстаться с тремя золотыми, а это очень большие деньги, оставили неприятный осадок. Вот теперь он и компенсировал свои душевные страдания, пользуясь возможностью покомандовать людьми, которых остальные егеря и без того не слишком жаловали.
Да, они могли послать нас всех к чёрту. И кто-то из этих интендантов вполне мог оказаться даже не мещанином, а небогатым дворянином. Но положение комиссариатских служителей в армейской иерархии было своеобразным. Чин, ведомство, должность — всё это имело значение, однако на практике снабженец, не обладавший достаточным покровительством, мог оказаться весьма уязвимым перед настойчивым строевым начальником. Особенно когда речь шла о снабжении отряда, находившегося под покровительством генерала.