— Ты мне угрожать вздумала, девка? — спросил он, вновь берясь за трубку. — Да я тебя…
Аглая приподняла юбку.
На лице Гринберга появилось странное выражение. Удивление, затем какое-то совершенно неуместное предвкушение. Он даже слегка подался вперёд, словно решил, что девушка собирается предложить ему примирение весьма необычным способом.
Но вместо этого она вытащила из ножен, закреплённых ремнём на бедре, небольшой нож.
Лезвие блеснуло в сером утреннем свете. Улыбка исчезла с лица доктора.
— Ты с ума сошла⁈ — воскликнул он, отступая на шаг.
— Нет, господин Гринберг, — ответила Аглая, удерживая нож перед собой. — Это я только сейчас в разум пришла. Тронете меня ещё раз — убью. И не думайте, что не сумею. Меня учили. Белявин и учил. А он на ножах мастер.
Она говорила тихо, почти шёпотом, но Франц вдруг понял, что девушка не шутит. В её глазах не было прежней робости. Не было желания понравиться, заслужить похвалу, услышать ласковое слово. Только злость и какая-то отчаянная решимость.
— Убирайся, — процедил он сквозь зубы. — И немедленно отдай нож, пока не натворила глупостей.
— Уйду, — ответила Аглая. — Но сперва заберу своё.
— Что ещё за своё? — доктор вновь нахмурился.
— Деньги, — произнесла она. — Те, что приносили для раненых. Часть из них я заберу, чтобы кормить и лечить своих егерей. И я теперь понимаю, что вы торговали моим участием в операциях, когда за плату направляли к тому больному, за которого его товарищи уплатили. Как распространяли слухи, что я Богом целованная и лечить могу прикосновениями. Знаю. Как же я могла всего этого не понимать раньше?
Гринберг несколько секунд смотрел на неё, затем вдруг улыбнулся. Улыбка получилась нехорошей.
— Ах, вот оно что, — протянул он, делая вид, будто наконец всё понял. — Стало быть, ты ещё и воровка? Ну что ж, бери. Бери, коли совесть позволяет. Посмотрим, далеко ли уйдёшь.
Аглая не ответила. Она вошла в шатёр, прошла к небольшому сундуку, стоявшему за ширмой, и открыла его. Внутри лежали перевязочные материалы, несколько лекарственных склянок, инструменты и небольшой кожаный мешок с деньгами. Девушка развязала его, пересчитала часть серебра и отложила примерно треть. Остальное вернула на место, тщательно завязав мешок.
Денег оказалось немало. Гораздо больше, чем требовалось для текущих нужд лазарета. Она и прежде подозревала, что доктор далеко не всё тратит на больных, но теперь, увидев количество серебра, окончательно убедилась в своей правоте.
Когда Аглая вышла наружу, Франц всё ещё стоял под пологом, покуривая трубку. Он посмотрел на мешочек в её руке, затем на нож.
— Взяла? — спросил он с неприятной усмешкой.
— Взяла, — ответила девушка.
— Ступай, — произнёс Гринберг, отворачиваясь. — И чтобы духу твоего здесь не было.
Аглая прошла мимо. Сделала несколько шагов, затем остановилась и обернулась.
— Господин Гринберг, — сказала она, и доктор нехотя повернул голову. — Я ведь думала, что полюбила вас. А теперь даже рада, что ничего между нами не случилось.
Она не стала ждать ответа. Поправила фартук, спрятала нож и пошла прочь, придерживая мешочек с серебром.
Франц некоторое время смотрел ей вслед. Потом резко выбил трубку о край деревянного ящика и вдруг заорал так, что из шатра выглянули раненые и помощники:
— Ограбили! Меня ограбили! Держите воровку! Шлюха проклятая, деньги украла!
Но Аглая уже скрылась за соседними палатками.
Она шла быстро, почти бежала, чувствуя, как по щеке катится слеза. Не от жалости к доктору. И даже не от боли после пощёчины. Просто всё, во что она ещё недавно верила, вдруг оказалось какой-то нелепой, постыдной выдумкой.
А потом в голове вновь возникло лицо Платона. И следом — Анны.
«Будь она проклята», — неожиданно подумала Аглая, крепче сжимая мешочек с серебром.
Сама испугалась этой мысли. Но прогнать её уже не смогла.
Глава 20
База партизанского отряда Давыдова.
6 августа 1812 года.
— Позвольте, господа, предложить весьма действенный способ ведения разведки. Простой, но подобный уже выручал наш взводный отряд, когда мы выходили из земель, захваченных неприятелем, — сказал я, дождавшись, когда на военном совете закончат обсуждать очередной вопрос.
Возражений не последовало. Ну не считать же возражением кислую физиономию поручика Шадрина, который, похоже, вообще не понимал, что я здесь делаю и по какому праву открываю рот в присутствии офицеров. Впрочем, остальные смотрели на меня уже иначе.
Нет, не как на равного, до этого было ещё далеко, но как на человека, имеющего право высказать своё мнение. Исчезли прежние насмешливые взгляды, которыми меня встречали при первых попытках вмешаться в разговор. Никто больше не отворачивался демонстративно, не морщился, словно рядом заговорила обезьяна в мундире, и не спешил напомнить о моём унтер-офицерском чине.
Ещё недавно, обдумывая стратегию поведения в этом обществе, я пришёл к выводу, что следует попытаться стать для офицеров своим. Общество-то у нас, можно сказать, камерное, замкнутое. Выбора в общении особого нет, только те люди, которые находятся в отряде. А учитывая весьма авантюрный склад характера практически всех собравшихся здесь командиров, игрой на гитаре и песнями можно было добиться куда большего, нежели постоянными попытками доказывать собственную значимость.
— Господа, каждые две с половиной — три версты следует отряжать одного или двух солдат со зрительными трубами, — продолжил я, наклонившись над картой. — Пусть забираются на высокие деревья и осматривают округу. То, что можно заметить с высоты, невозможно ни увидеть, ни услышать, находясь внизу, между деревьями. Особенно если неприятель движется по дороге или через открытое место.
Решение, казалось бы, простое и логичное. Даже несколько обидно, что приходится объяснять подобные вещи людям, которые воюют куда дольше меня. Касательно этого времени, конечно.
Можно было ожидать, что сейчас на меня посмотрят как на идиота, вздумавшего учить курицу нести яйца. Дескать, явился какой-то унтер-офицер со своими простейшими предложениями туда, где опытные командиры уже разработали гениальные многоходовые комбинации.
Но проблема заключалась в том, что воевать в отрыве от основных частей, постоянно находясь в движении и самостоятельно добывая сведения о неприятеле, по-настоящему умели разве что казаки. Вот есаул и посмотрел на меня с таким выражением, словно я только что сообщил ему, что вода мокрая. Зато офицеры регулярных частей, прежде всего ахтырские гусары, заметно посерьёзнели. Кто-то даже наклонился к карте, прикидывая, где удобнее расставлять подобные наблюдательные посты.
Ответа некоторое время не последовало. И это уже было неплохо. Получалось, что я словно щёлкнул по носу тех господ, которые считали себя великими стратегами, но не задумывались о самых простых вещах. А ведь наиболее действенные решения зачастую оказываются именно простыми.
— Принято, Платон Афанасьевич, — произнёс Денис Васильевич Давыдов, коротко кивнув мне.
Наверное, я всё же тщеславный человек. Есть за мной такой грешок, чего уж скрывать. И ведь прекрасно понимаю собственную психологическую проблему, только понимание ещё не означает её решения. Признаться, я буквально упивался ситуацией, когда подполковник обращался ко мне по имени-отчеству, словно намеренно игнорируя мой пусть и унтер-офицерский, но всё-таки не офицерский чин.
Впрочем, наверное, и сам Давыдов не мог обращаться пренебрежительно к человеку, который сочиняет и поёт песни, способные задеть за живое. Нельзя же назвать Платошкой того, кто только вчера исполнял перед тобой стихи, от которых у слушателей на глазах выступали слёзы. Поэт ведь сам прекрасно понимает цену слову. Тот, кто умеет рифмовать строки, вкладывая в них то набат, заставляющий сердце биться чаще, то нежную мелодию, словно сыгранную на арфе, вряд ли станет относиться к другому стихотворцу как к человеку ничтожному.