— Я развяжу вам руки и прямо сейчас произведу пересменку караулов, — говорил Давыдов, понизив голос. — Пять-десять минут никого не будет. Вы сможете уйти. Но дайте мне слово, что не станете действовать против меня и моего отряда, никому не расскажете о том, что здесь видели, и не укажете дорогу к нашему лагерю.
Наивная простота!
Во французской армии, даже среди офицеров, нередко становилось предметом шуток то, насколько русские привержены своему негласному кодексу чести. Если офицер дал слово не бежать из плена, то он его не нарушит. Иначе его могут осудить собственные товарищи. Более того, офицерское собрание способно признать бесчестным человека, который бежал из французского плена, предварительно пообещав, что не сделает этого.
Для прагматичного французского майора подобное выглядело почти невероятным.
Ведь многие офицеры армии Наполеона происходили из низших сословий. Нет, разумеется, не из тех оборванцев, которые ютились в подворотнях французских городов, но среди нынешних офицеров хватало сыновей лавочников, ремесленников и мелких служащих. Революция выдвинула вперёд огромное количество деятельных и сильных личностей. А представители прежней аристократии, которым удалось пережить революционные потрясения, слишком хорошо помнили, как быстро можно лишиться не только титула, но и головы.
Вряд ли во Франции нашлась бы дворянская семья, которой не коснулись бы казни, изгнания или конфискации имущества. И старые представления о благородстве, некогда считавшиеся незыблемыми, теперь нередко воспринимались как ненужная роскошь.
Правда служили и маркизы, бароны… Император стал тем объединителем всех французских сил, оставшихся после кровавой революции, которые нашли в Наполеоне нового, вполне привычного для прошлого мировоззрения, монарха. Новые элиты видели в Бонапарте революцию, что кто был никем, тот может стать императором, маршалом.
Майор дал слово, что не сбежит. Разумеется, он не собирался его держать.
«Глупый русский!» — думал он тогда.
«Все равно же, гад, не сдержишь слово!» — с такой мыслью Давыдов лично перерезал путы майору.
А теперь француз лежал связанный посреди леса, с арбалетным болтом в заднице, и с ужасом понимал, что русские оказались куда менее наивными, чем он предполагал.
— Месье, сказать есть что? — тяжело вздохнув, спросил Иван, присаживаясь перед пленником.
Майор что-то промычал сквозь кляп и отчаянно закивал. На лбу у него выступили крупные капли пота, лицо побелело от боли.
— Ну да… Только не кричи, а то сильно больно будет, — предупредил Балагур и выдернул кляп.
— У меня есть много серебра и золота! — заторопился француз на родном языке, но, увидев непонимание в глазах русского, перешёл на ломаный русский: — Я есть золото! Я дать!
— Давай! — с готовностью согласился Иван, протягивая ладонь.
Майор судорожно сглотнул.
— Отпустить — я дать! Много дать!
Балагур прекрасно понимал, что никакого золота у пленника сейчас нет. Когда майора захватили на ближайшем биваке, у него отобрали всё ценное, даже серебряные пуговицы с мундира срезали. Теперь француз обещал сокровища, которыми не располагал, и надеялся купить себе жизнь.
— Иван, да будет тебе с ним лясы точить, — вмешался Тихон, оглядываясь на лесную тропу. — Глядишь, без нас уже французов бить отправятся.
— Я есть сказать, где есть казна дивизий… больший отряд казна взять, — поспешил предложить новую цену за свою жизнь француз.
— А вот это, мисье, извольтя! — усмехнулся Ванька.
Пленник, все же смертник, заливался соловьем. Он рассказывал, проявляя способности в русском языке, о которых ранее мог только догадываться.
— Брехня! — махнул рукой Тихон.
— Как сказать, — задумчиво отвечал Ванька, глядя в шальные, полные ужаса, глаза французского майора.
Иван ещё раз посмотрел на жертву. Никакого удовольствия, что могли бы испытать охотники, добывшие зверя, не было. В сердце саднило.
Потом младший унтер-офицер улыбнулся французы своей обычной искромётной улыбкой, словно собирался отпустить очередную шутку в присутствии лучших деревенских девиц. Когда-то, ещё до рекрутчины, он именно так и делал, заставляя хохотать всю округу. За эту улыбку его и прозвали Балагуром.
Только сейчас за ней скрывалось совсем другое.
Убивать человека просто так, быть палачом — работа далеко не для каждого. Ванька уже немало убил на войне. На его счету было больше трёх десятков человеческих жизней. Хотя нет, он предпочитал думать иначе. То были враги. Вооружённые люди, которые наставляли на тебя ружьё, но ты оказывался быстрее и точнее. Или замахивались саблей, а ты лишь Божьим провидением и милостью ангела-хранителя успевал отступить в сторону и нанести ответный удар.
А тут…
Связанный человек, который уже никому не угрожает. И который смотрит на тебя с таким ужасом, словно ты не солдат, а сам дьявол.
Иван продолжал улыбаться. Мало кто знал, что нередко, когда этот человек смеётся и шутит громче всех, ему на самом деле больно. Он не смеется, он кричит. От усталости, от того, что жизнь ему досталась солдатская, а он ее не выбирал. Семью хотел, но слишком рано, солдату можно жениться. Вот только как? На войне?
— Тяните его в болото! — наконец приказал он, поднимаясь.
Карп и Ефим переглянулись, но спорить не стали. Солдат исполняет приказ офицера или унтер-офицера, зачастую даже не задумываясь, что именно ему велено сделать. Начальству виднее. К тому же существовало весьма удобное для солдат представление, будто грех убийства прежде всего ложится на того, кто отдаёт приказ. Солдат же человек подневольный, а потому ему достаётся лишь малая часть тяжести совершённого. Такая часть, за которую Бог простит, а батюшка на исповеди непременно отведет грех.
Майор, кажется, понял всё ещё до того, как его подняли с земли. Он отчаянно замотал головой, попытался закричать, но кляп вновь оказался у него во рту. Француз забился, как пойманная в силки рыба, насколько позволяли связанные руки и ноги. По щекам потекли слёзы, смешиваясь с грязью и потом.
Через десять минут его уже несли к топкому участку болота, находившемуся неподалёку от лесной тропы.
А ещё немного спустя майор медленно погружался в трясину. С кляпом во рту, связанными руками и ногами, выпученными от ужаса глазами. Он пытался извиваться, но каждое движение лишь ускоряло погружение. Слёзы текли по лицу непрерывным потоком, а из горла вырывалось глухое мычание.
Егеря стояли молча.
— Лучше бы ножом в сердце, — наконец произнёс Тихон, отворачиваясь.
— Приказано утопить, значит, надо утопить, — пробурчал Иван, не глядя на него.
— Теперь сниться будет! — сказал Карп.
— Да ты умолкнешь? — прокричал Ванька, его потрясывало.
Он подождал ещё немного, пока трясина окончательно не скрыла француза, затем резко развернулся.
— Чего стоим? Бегом назад! А то кулеш без нас съедят. Казаки нынче с утра обещали показать, как правильно вкусности готовить!
Иван рассмеялся столь задорно, что невольно заставил улыбнуться остальных. Даже Карп, до того мрачный, коротко хмыкнул. Один Тихон посмотрел на Балагура как на человека, окончательно сошедшего с ума.
Но этот смех и был той защитой, которая позволяла Ивану не потерять рассудок.
Глава 21
Смоленск.
6 августа 1812 года.
— Что ж ты, девонька, наделала⁈ — сокрушался Потапыч, почти бегая вокруг Аглаи, хотя в последнее время ему и обычная быстрая ходьба давалась с трудом. — Да на кой чёрт тебе то серебро сдалось? Что ж ты, голубушка, натворила⁈
Егеря, оставшиеся в лагере, и пополнение, прибывшее буквально на следующий день после того, как половина отряда ушла в рейд, постепенно собирались вокруг старого фельдфебеля и девушки. Аглая стояла посреди образовавшегося полукруга, бледная, с упрямо поднятым подбородком. Волосы у неё выбились из причёски, несколько прядей прилипли ко лбу, а на щеке виднелось небольшое тёмное пятнышко — то ли грязь, то ли след от работы в лазарете. Она даже не успела привести себя в порядок, когда за ней явились.