Можно было бы решить, что мне померещилось, что госпожа всего лишь благосклонно обращается с полезным человеком. Но я видел, как меняется её лицо, когда она замечает меня. Видел, как она смущается, если я ловлю её взгляд, и как порой начинает говорить о чём-нибудь совершенно постороннем.

Я чувствовал, что интересен ей. А рядом продолжал ошиваться Давыдов, подкручивать ус, шутить, находить повод подойти, стишки свои… сука… прекрасные.

Предъявлять ему что-либо было бы мальчишеской глупостью, и я прекрасно это понимал. Понимание, правда, ничуть не мешало желанию однажды объяснить подполковнику, что мир велик и красивых женщин в нём достаточно без Анны Станиславовны.

Потом она уехала. Камень, который я будто бы сбросил с плеч, неожиданно повис на сердце, и снять его никакими разумными доводами не получалось. Оставалось занять себя настолько, чтобы на всё остальное не хватало сил. Что я, собственно, и сделал, только под руку вместе со мной попал весь отряд.

Теперь занимались как минимум дважды в день. Во время движения армии передвигались егеря преимущественно верхом или на телегах, и я считал это достаточным основанием не жалеть их на остановках. Стрельба, выбор позиций, короткие перебежки, работа с саблей, рукопашная. Ничего лишнего, всё пригодится. Если, конечно, к тому времени люди ещё смогут поднять руки.

Я снова протянул чистую ветошь через ствол, проверил её и только после этого взялся за замок. Щетинная щётка вымела грязь из углублений, на светлом холсте остались чёрные крошки. Сам механизм я старался не разбирать без нужды: в траве самая ничтожная железка умела исчезнуть так, что потом её не отыщешь целым отделением. Для мелких деталей держал отдельную плоскую деревянную коробочку, и это простое удобство уже оценил даже Тихон, прежде имевший обыкновение складывать всё прямо возле колена.

— Всем такие сделаю, — сказал я, показывая отцу шнур. — Комплекты. Чтобы у каждого своё было, а не искали тряпицу по всему обозу.

— Сделай, — согласился Потапыч. — Только заставь после вытирать насухо. А то водою поплещут и довольны.

— И этому научим, — ответил я.

— Всему ты научишь, я знаю, — проговорил он и посмотрел мне в лицо. — Ты отдыхать-то их когда научишь? Загнанный конь дохнет быстро.

Я невольно усмехнулся, хотя весело не было. Отец тоже усмехнулся, но от своего не отступил. Сидел и ждал, пока до меня дойдёт то, что он уже несколько раз сказал. Пришлось признать хотя бы про себя: кое в чём он прав.

— Ты общался с этой дамой… с тёткой Анны? — спросил я наконец, стараясь, чтобы голос звучал совершенно обыкновенно.

— Да, разговаривал, — ответил Потапыч и сразу стал осторожнее, но как мне показалось, он смутился. — И поверь, были бы на тебе те эполеты, что у подполковника Давыдова, уже можно было думать, как сватов засылать. А так куды ж ты лезешь?

Последняя фраза вышла особенно обидной. Я даже голову поднял, хотя отец явно не собирался меня унижать. Он говорил о вещи, которая для него была такой же несомненной, как необходимость сушить оружие после чистки. Есть люди одного положения, есть другого. Переступить можно, только придётся либо подняться самому, либо потянуть за собой вниз того, кого полюбил.

Моё прежнее общество при всех его недостатках приучило меня считать иначе. Деньги, образование, положение значили многое, но сама мысль, будто человек по рождению не имеет права рассчитывать на чью-то любовь, на хорошую работу, на то, что своими трудом можно возвысится, вызывала злость. Здесь же даже порядочные люди произносили подобное спокойно. И русская аристократия, казавшаяся отсюда такой свободной и своевольной, в собственном кругу тоже была опутана правилами по рукам и ногам.

Я понимал, что отец прав по меркам этого времени. Вот только смиряться с этими мерками не собирался. Оттого и сидел, сжимая в пальцах щётку, пока не заметил, что уже начал гнуть щетину о край коробочки. Пришлось отложить её и заняться тем, что хотя бы поддавалось исправлению.

— Потапыч, Платон Афанасьевич, — окликнул нас подошедший быстрым шагом прапорщик Линар.

Мы с отцом поднялись почти одновременно. Я успел положить замок на холст и вытер ладонь о тряпицу, прежде чем вытянуться. Грудь колесом, подбородок выше, вид самый служебный. Ещё мгновение назад сидели, разговаривали о бабах и собственной дурости, а теперь оба фельдфебеля перед командиром.

Отношение к Линару в отряде складывалось своеобразное. Его уважали, но пока не успели привыкнуть к нему как к офицеру, чьи распоряжения принимаются без обсуждения. Слишком хорошо помнили недавнего рядового, его разговоры, его обиды, то, как он жил рядом со всеми. Впрочем, это же и помогало: командир был свой, а не присланный неизвестно откуда хлыщ.

Порядок держался не только на чине, но и на общем облегчении: слава богу, поставили человека, который знает отряд. Не кого-нибудь вроде капитана, приезжавшего покричать и уезжавшего дальше.

Я пытался объяснять, что капитан тоже человек и офицер неплохой, хотя излишне шумный. Что мы с ним сработались и я даже передал свой трактат вместе со штатным расписание отряда, как это вижу я. Он взял. Вчера… и молчит. Но взял же! Прочитает!

Однако приличные разговоры с ним у меня получались исключительно наедине, и потому предъявить окружающим доказательства было затруднительно. Не скажу, будто он считал меня равным. Но хотя бы слушал, а для этого закостенелого сословного мира уже немало. Иногда после такой беседы даже становилось легче. Пока потом кто-нибудь не напоминал, кто я есть и на что мне рассчитывать не следует.

— Итак, фельдфебели, три дня прошло, а мы всё учимся, — сказал бывший корнет, выразительно глядя на меня. — О настоящем деле не скучаете?

Взгляд читался легко: давай, Белявин, предлагай очередную авантюру, пока кони окончательно не застоялись. Я даже почувствовал благодарность. С боевой задачей было проще, чем с Анной Станиславовной: там хотя бы существовали противник, местность и понятный результат. Однако идти куда попало только ради того, чтобы перестать думать, тоже не годилось.

Замыслы у меня имелись, но я ждал, пока интенданты выполнят договорённости. Порох доставили, часть необходимых припасов тоже, а с остальным всё тянулось. Даже замки от трофейных французских ружей, за которые я платил собственными деньгами, умудрились где-то задержать. И каждый раз находился человек, уверявший, что вот-вот всё будет.

А они нам нужны. Часть, что были в наличие, уже использовал. Другую часть нужно иметь про запас. Мало ли, поменять придется. Они ломаются часто.

— Ваше благородие, выпросить боевое задание для нашего отряда несложно, — ответил я. — Сложнее выйти на него так, чтобы всё сделать по уму. А не потому, что без дела засиделись.

— Платон Афанасьевич, ты ночами в кузнице пропадаешь, — заметил Линар с усмешливым прищуром. — Уже байки ходят о том, что вы там изобретаете. Не поверю, будто у тебя совсем нет подарков для французов.

А парень-то учится. Мягко стелет, даёт понять, что ценит, заодно подталкивает к нужному решению. Я прекрасно видел, что это своего рода лесть. Всё равно приятно, чёрт возьми, когда к тебе относятся как к человеку, от которого что-то зависит.

— Как только станем хотя бы на день, обязательно придумаем, куда себя приложить, — сказал я. — Хоть к самому генералу Раевскому пойдём. Но сперва закончим то, что начали.

— Сегодня вечером перехода не будет, — сообщил Линар. — Приказ только что привезли. Ночуем здесь.

Я сразу посмотрел в сторону деревни. Над крышами висела тонкая серая полоса, и если прислушаться, оттуда доносился знакомый звон. Значит, Козьма ещё работал. До темноты оставалось достаточно времени, чтобы не торопиться, посмотреть сделанное и, возможно, успеть исправить то, что вчера пришлось отложить.

— Вот это уже разговор, — сказал я, не сумев скрыть оживления.

Потапыч только покачал головой. Он, видимо, ожидал, что известие об отменённом переходе заставит меня лечь под телегой и уснуть. Вместо этого я уже прикидывал, сколько успею сделать в кузнице. Но хотя бы солдатам собирался дать передышку, и это отец заметил.