«Я буду иметь возможность говорить с ним не через тебя, а напрямую,» — подумал я. — «А там… можно и стихи какие почитать, на гитаре сыграть, если она только шестиструнная будет. Давыдов же точно возьмет свою гитару».
Я знал, что смогу влиться в доверие к подполковнику, понимаю, на какие струны его души и характера нажать. Словно взять, что он ходатайствовать будет моему продвижению, если, например, я что-то сделаю важное и сложное. Но я и так не собирался действовать легко и незначительно.
Тем самым он подтвердил, что прекрасно понял и мои слова, и то, о чём я лишь намекал.
— Я не хочу, господин поручик, чтобы вместо вас сюда прислали кого-нибудь другого. Вы хорошо относитесь к егерям, позволяете им учиться, совершенствоваться, находить новые способы бить неприятеля. Вы многое уже знаете, господин поручик. Зачем нам другая метла, которая непременно станет мести по-своему? А ведь если вы уйдёте, сюда обязательно назначат нового офицера. — сказал я. — Прошу простить за дерзость.
Неожиданно для нас обоих Потапыч поднял руку. И мы, словно подчинённые старика, тут же замолчали, предоставляя ему слово.
Если бы этот разговор услышал кто-нибудь из командования, если бы увидел, как мы, по существу, уговариваем и почти направляем собственного офицера, Линару пришлось бы несладко. Его наверняка сочли бы человеком, неспособным поддерживать дисциплину, а может, и вовсе высмеяли. Надо же, фельдфебели указывают поручику.
— Господин поручик, Платон прав, — сказал Потапыч. — Если вы уйдёте, сюда пришлют другого. А мы к вам прикипели. И кто сказал, что мы не будем воевать? Будем делать всё, что делали прежде. Новыми пулями разживёмся, людей обучим лучше. А если выпросите какое-нибудь боевое задание, разве мы неприятеля не побьём?
Старик говорил спокойно, без нажима, но я прекрасно понимал, что он думает и о себе.
В рейдовом отряде ему делать практически нечего. По физическому состоянию старикам там не место, особенно тем, кого при желании уже можно было бы списать со службы по инвалидности.
— Да иди ты к чёрту, Платон! — неожиданно произнёс Линар, резко поднимаясь со скамьи.
Он несколько секунд смотрел на меня, затем махнул рукой.
— Пусть будет так. Но моя совесть чиста. А за своё повышение я ещё рассчитался с тобой сполна. Смотри, как бы не пришлось пожалеть, что рядом не окажется офицера и командовать егерями придётся самому. Может, подполковник пришлёт тебе кого-нибудь из своих приятелей. А то и того самого подлеца, который меня подставил!
Вот про подлеца я, признаться, даже позабыл. Он же тоже был ахтырцем. Но и это мало что меняло.
Все решения я собирался принимать самостоятельно. А уж как сумею поставить себя перед Давыдовым, так и пойдёт дальнейшая служба. Сумею.
Хотелось сказать, что нищему собраться — только подпоясаться. Но мы, та половина егерей, которую очень быстро отобрали для рейда, нищими точно не были.
Забирали значительную часть наших обозов. Более того, я настаивал, чтобы вместе с нами отправился и кузнец Кузьма.
Вот только здесь рогом упёрлись и Линар, и Потапыч. Оба считали, что если нам выдадут все уже изготовленные пули, а кузнец с помощниками поработает ещё целую ночь, боеприпасов вполне хватит на три-четыре недели.
Или сколько там потребуется, чтобы выполнить поставленную задачу?
Пришлось уступить.
Аглаю я, конечно, тоже не хотел оставлять. Но прекрасно понимал, что места ей в нашем рейдовом отряде нет. Можно было бы заявить, что нам просто необходим медик, однако подвергать сестру опасности из-за собственного нежелания расставаться с ней было бы настоящей глупостью.
— Береги себя, — плакала она у меня на плече, обнимая так крепко, словно боялась, что больше никогда не увидит. — Я молиться за тебя буду денно и ночно.
— Тебе серебра оставить? А то свечки в походных церквах нынче дороги, — попытался пошутить я.
— Береги себя, — повторила сестрёнка, даже не обратив внимания на мои слова.
— Держись Кузьмы и Потапыча. Я уже всех предупредил, чтобы волос с твоей головы не упал. И с Линара слово взял, что он защитит твою честь и достоинство. Но и ты сама не лезь куда не следует, не выпячивайся. Девка ты пригожая, а тут сколько мужей… — наставлял я человека, который, пожалуй, был мне ближе всех остальных.
Даже к Потапычу не испытывал таких нежных, по-настоящему родственных чувств, как к Аглае.
С трудом разорвав объятия, я довольно ловко вскочил в седло. В последние дни немало тренировался и теперь уже мог садиться на коня без посторонней помощи, да и в целом значительно увереннее держался верхом.
Буян нетерпеливо перебирал ногами, чувствуя моё настроение.
— Долгие проводы — лишние слёзы! — сказал я.
И тут же слегка тронул коня шенкелями. Буян рванул с места.
— Платон! Кто здесь Платон? — услышал я крик позади.
Пришлось остановиться и развернуть коня. Кричал незнакомец. Я спокойно подъехал к нему. Не военный… чего от меня нужно. Даже подумал, что стоило зарядить пистолеты, но саблю поправил.
Мужик был одет не по-крестьянски. Скорее так могли выглядеть мещане средней руки. Добротная одежда, картуз, приличные сапоги, причём явно не трофейные. А такие недешевые. Лицо обветренное, усы коротко подстрижены, а на плече висела дорожная сумка.
— Письмо тебе! Велено в руки отдать! — сообщил он, демонстрируя бумажный свёрток с восковой печатью. — Сказано, что ещё заплатишь мне золотой. И не меньше! Потому и согласился.
Кто вообще мог мне писать? Да ещё требовать целый золотой за возможность прочитать послание?
Первой пришла мысль, что это какой-то способ мошенничества. Телефонов здесь нет, но обманывать людей хочется во все времена. Такая вот схема обмана.
— Сперва прочту, что там написано. Если письмо действительно важное, получишь свой золотой, — ответил я.
К нам подошла Аглая. Она уже успела вытереть слёзы платком и теперь серьёзно смотрела то на меня, то на человека, который сумел отыскать меня буквально в последнюю минуту перед отбытием.
Немного поколебавшись, посыльный всё-таки протянул свёрток. Сделал это с таким видом, словно уже окончательно решил, что его собираются обмануть.
— Да ведь сколько я сюда скакал! — забурчал он. — Мне за дорогу заплачено было не так уж много. Ежели ты человек чести, то по справедливости…
— Давай сюда, там посмотрим! — раздражённо перебил я, забирая письмо.
Сломал печать, развернул бумагу.
«Дорогой Платон! Я виновата перед вами. И сейчас пишу, переполненная чувством вины и воспоминаниями о вас…»
У меня мгновенно пересохло во рту.
Анна. Это писала она.
Значит, прав был старик Потапыч, когда утверждал, что девушка ко мне неравнодушна. И я тоже был прав, замечая её взгляды, то, как она украдкой наблюдала за мной, как менялось выражение её лица, когда мы оказывались рядом. Когда я умывался, нарочно стараясь, чтобы она меня видела. Когда признался ей в своих чувствах…
Может, девушка и надумала себе что-то лишнее. Может, и мне сейчас не следовало обо всём этом размышлять. Впереди боевое задание, отменить которое я не мог, да и не хотел.
Долбанная сословность! Два человека, симпатичные друг другу, не могут даже объясниться, поговорить.
Но что же дальше?
Я заставил себя успокоиться, показал Аглае жестом, что всё в порядке, хотя она, кажется, прекрасно понимала обратное, и продолжил читать.
'Батюшка мой, ничего не сказав мне, посчитал, что может сгинуть на войне, написал тётушке, что поручает ей заботу о моём замужестве и предоставляет право всё устроить по её разумению.
Вот она и устраивает. Я не то что не люблю человека, которого мне прочат в мужья. Я презираю его. Презираю и саму мысль о таком браке, но обратиться за помощью мне не к кому.
Мы находимся недалеко от Смоленска, в его имении, по дороге на Вязьму. Тётушка встретила нас и почти сразу привезла сюда. Жених уверяет, что французов скоро разобьют, после чего мы непременно обвенчаемся.