Впереди лежала большая поляна, занятая палатками и повозками. Их было столько, что свободного пространства почти не оставалось. Французам пришлось размещать людей даже среди деревьев, особенно там, где почва оставалась сухой. Отдельные костры уже горели, над ними висели котлы, а между палатками сновали солдаты. Мы не пытались пересекать открытое пространство. Двигались вдоль редколесья, выбирая участки, где кусты и высокая трава скрывали нас от случайного взгляда.

Ещё минут через двадцать я снова остановил людей. Теперь уже слышалась отчётливая французская речь. Приподняв голову ровно настолько, чтобы разглядеть происходящее сквозь стебли, я обнаружил небольшой пост.

Это был пост, отведенный от основного лагеря метров на сто пятьдесят.

Человек десять солдат устроились возле поваленного дерева и нескольких сложенных брёвен. Часть сидела, остальные стояли или прохаживались поблизости. Ружья находились под рукой, но особой бдительности никто не проявлял. Солдаты разговаривали, смеялись и, похоже, совершенно не ожидали неприятностей.

— Вот возьмём Москву, тогда и заживём, — говорил один, вытянув ноги. — Император обещал, что кампания скоро закончится. Трофеев должно хватить на всех.

— Я лавку открою, — мечтательно сообщил другой, устроившись поудобнее на бревне. — Настоящую, в хорошем квартале. Чтобы самому за прилавком не стоять, а только деньги считать.

— А считать умеешь? Ты и пули посчитать не можешь. Сказал же офицер по три десятка отлить, а ты только дюжину, — сказал еще один француз.

— Деньги посчитаю уж как-нибудь. А буду с прибытком, так женюсь на грамотной. Вот пусть жена и считает, а я тем временем отдыхать буду в трактире, — произнес мечтательный голос.

— А я, когда вернусь, на месяц поселюсь в лучшем публичном доме! — объявил четвертый, вызвав оживление среди товарищей. — И чтобы каждый день новую девку подавали!

— На обед в виде похлебки? — уточнил кто-то, и несколько солдат немедленно расхохотались.

Я чуть приподнял голову, чтобы уточнить диспозицию. Так что увидел их. Простых солдат, которых некий корсиканец-узурпатор затянул в далекие края. Но, нет, нельзя смотреть на врага, как на человека. Действовать тогда эффективно не смогу.

— А хоть и на обед! — не растерялся француз, широко разведя руками.

— Так что, действительно можно? — оживился будущий лавочник, когда смех немного стих. — Тогда к чёрту лавку! Я с тобой!

Снова засмеялись. Я невольно усмехнулся. Удивительно, насколько похожими бывают солдатские разговоры по обе стороны фронта. Наши егеря тоже мечтали о деньгах, женщинах, хорошем доме, вкусной еде и возможности когда-нибудь вернуться к мирной жизни. Хотя многие даже не представляли, каким образом это осуществить, поскольку солдатская служба в нынешней России была делом весьма продолжительным. Но мечтать никто не запрещал.

И всё же существовала одна неприятная особенность войны. Чем лучше понимаешь, что сидящий напротив человек ничем существенным от тебя не отличается, тем труднее нажимать на спуск. Вот этот французский солдат хочет открыть лавку. Другой мечтает о женщинах. Третий, возможно, вспоминает мать или жену, оставшуюся где-нибудь в Бургундии. У каждого своя жизнь, свои надежды, свои страхи.

Но если начать думать обо всём этом во время боя, долго не проживёшь. Враг должен оставаться врагом. Не безликим чудовищем, конечно, но человеком, который пришёл на твою землю с оружием и которого ты обязан остановить. Иначе в решающий момент рука может дрогнуть. Хорошо ещё, что мои бойцы французского не понимали. Для них разговоры у костра оставались неразборчивым бормотанием неприятеля.

Мы лежали почти два часа. За это время я успел проклясть и комаров, и собственное решение, и французскую армию вместе с её императором. Хотя их я проклинал уже не раз.

Затекла левая рука, начала ныть поясница, а желание справить малую нужду постепенно превращалось в отдельную проблему. На войне, конечно, всякое бывает. И обмоченные штаны далеко не самое страшное, что может случиться с человеком. Но сейчас лишний запах мог выдать наше присутствие. К тому же французские солдаты находились достаточно близко, чтобы услышать неосторожное движение. Приходилось терпеть.

Нам нужна была птица с большим размахом крыла, чем у этих воробышков. Ну должен же кто-то их проверить. Аккурат время проверки, или смены постов. И начальство, офицерство, во всех армиях схоже. Перед тем, как идти на офицерские собрание, где выпить бокал вина и поговорить о дамах, нужно нагнуть подчиненных.

За время наблюдения я успел разобраться в устройстве поста. Солдаты сидели не совсем без дела. Двое время от времени отходили к краю поляны, оглядывали лес и возвращались. Ещё один несколько раз ходил к палаткам. Однако дисциплина явно оставляла желать лучшего. По мере наступления сумерек люди всё больше увлекались разговорами. Мы могли бы перебить их из штуцеров, но это не решало поставленной задачи. Нужен был пленный, желательно знающий не только собственную роту, но и расположение других частей.

Я уже начал сомневаться, что дождусь подходящего человека, когда неподалёку раздался резкий окрик. Солдаты мгновенно зашевелились. Кто-то вскочил, другой поспешно поправил перевязь, третий схватил лежавшее рядом ружьё.

В какой-то момент я даже стал различать французов. Где говорит Шарль, где Антуан. Как словно бы находился с ними у одного костра.

— Что это вы здесь расселись? — раздражённо спросил незнакомый голос. — Кто наблюдает за лесом? Вам разве не сообщали, что русские разбойники начали действовать на наших коммуникациях?

— Господин майор… — попытался оправдаться один из солдат, поспешно вытянувшись перед прибывшим начальством.

Я насторожился. Майор? Вот это уже интересно.

Тут же знак дал своим, чтобы те были готовы и размяли затекшие конечности, если допустили такое. Лежать в засаде — тоже навык. Как и размяться не подымаясь, а напрягая мышцы.

— Где ваш офицер? — продолжал прибывший, не дав солдату закончить. — Почему люди оставлены без надлежащего надзора?

Сквозь траву я увидел несколько новых фигур. Впереди стоял высокий человек в офицерском мундире, с блестевшими в последних лучах солнца эполетами. Рядом с ним находился другой офицер, помоложе. Ещё двое солдат держались чуть позади. Значит, проверка поста. Майор прибыл не один, и вся компания находилась на открытом месте, откуда до ближайших палаток оставалось каких-нибудь полторы сотни шагов.

И вот здесь начались сложности. Поначалу я рассчитывал тихо перехватить одиночного солдата или офицера, отошедшего от лагеря. Теперь же перед нами оказался человек куда более ценный, но окружённый вооружёнными людьми. Нападать на весь пост шестью егерями — занятие рискованное. Даже внезапность не гарантировала успеха. Достаточно одному французу успеть поднять тревогу, и к нам сбежится столько народа, что не помогут никакие штуцеры. Однако и упускать майора не хотелось.

Я медленно повернул голову к Ваньке, показал два пальца, затем указал на левый край поста. Тихону, лежавшему правее, подал знак обойти противника с другой стороны. Оба поняли. Мы заранее договорились о простых сигналах, поскольку в подобной обстановке переговариваться было невозможно. Ванька с двумя егерями начал осторожно смещаться левее, используя густые кусты. Тихон повёл своих товарищей вправо. Я остался на месте, наблюдая за майором и стараясь понять, собирается ли тот задерживаться.

Офицер продолжал распекать солдат. По всему было видно, что пост ему совершенно не понравился. Он потребовал показать, где находятся наблюдатели, и один из французов указал в сторону леса. Как раз туда, где лежали мы. Я почувствовал, как неприятно похолодело под ложечкой.

Наверное примерно так почувствовали и солдаты, которые откровенно лгали командованию. В непосредственной близости с нами никого не было.

Если майор сейчас прикажет прочесать кустарник, наше положение станет скверным. А он вполне мог это сделать. Особенно если действительно опасался русских партизан. Между тем Тихон ещё не успел занять удобную позицию.