Чуть было и голову в плечи не спрятал, ожидая грома с небес. А ведь на меня, мою личность, давит и время и общение с солдатами, сословность. И, может быть, где-то на задворках сознания еще и свою лепту вносить бывший хозяин моего тела.
Генерал недовольно посмотрел на меня, почти что стал ко мне спиной, явно показывая, что я в его глазах оказался неблагодарным наглецом. Весёлость с лица его исчезла, а капитан, ещё недавно едва сдерживавший улыбку, теперь смотрел на меня с явным неодобрением. Кажется, я всё-таки умудрился испортить впечатление от собственной награды.
— Уставная выслуга в десять лет… У тебя её нет. Три года службы, а нужно десять, — вот капитан снизошёл до пояснения. — Но ты служи. Командующий своим указом может и офицерский чин дать. Царя же беспокоить нынче таким не будут. Я доволен твоей службой, и ты уже делаешь немало из того, что должен делать офицер. Но мы не довольны твоей неблагодарностью. Она пуще всякого первелика, что может ждать солдат.
— Ступай вон! Жду письменных реляций. Мой слуга Степан принесёт тебе чернила, перья и бумагу, — не поворачиваясь более ко мне, сказал генерал. — Офицер… лапти вчера снял… Офицер… Не было бы заслуг, выпороть велел бы. Наглец!
Видите, какие мы обидчивые?
Я выходил из шатра всё на тех же ватных ногах.
— Платон? — у входа в шатер меня окликнули.
Голос я узнал. Карл Иероним Линар. Устало поднял на него глаза. Стоит, виноватый. Почему?
— Друг мой, а не будет тайной, зачем вас, уж не извольте оскорбиться, вызвали к генералу Вистицкому, в обход вашего начальства, меня? — витиевато спросил я.
— Там такое дело… Платон Афанасьевич… там… Флаг, тот, что вы добыли, французского полка, как знатный трофей…
Он замялся. Туман в голове не позволил быстро сообразить, в чем дело. Но потом… Гнев, расстройство, обида, желание послать по матушке Линара… Многое прокрутилось в моей усталой голове. И если бы не усталость, не апатия, господствующая надо мной минуту назад, может что-то такое я и вытворил бы.
— Что обещают? — спросил я уже бодрым голосом.
— Не могу знать.
— Но догадываетесь, господин Линар. Догадываетесь и только лишь случай нам встретиться здесь открывает не самое честное… — я посмотрел в глаза Линару. — Офицерство вернут? Зачем же еще вы здесь. Вот о чем намекал генерал, когда говорил, что не все награды розданы.
— Вам не дадут офицерство? Вы достойны, вы образованы, вы… — Линар воспрял. — Я откажусь. Я скажу, как оно было и потребую. Ниже рядового не сделают, за такое не сошлют на каторгу.
Пылкий юнец. Но ведь вижу, как он хочет, как жаждет вернуть себе имя и офицерский чин.
Выбор… Как же сложно жертвовать чем-то важным для себя во благо другим.
— Почему мне не дают? И без взятия флага я достаточно совершил. Деньги, — я потряс мешком с серебряными монетами. — Пыль, грязь. Их я найду, как добыть. Но имя… Его не купить, как оказывается.
— Выслуга. Нет у вас более десяти лет выслуги, — пояснил Линар, заглядывая с надеждой чуть ли не мне в рот.
Что скажут мои губы? Выбор…
— Я должен вам, господин Линар. Как будущий офицер, а я добьюсь этого, я должен соответствовать негласному кодексу чести. Я должен… Пусть это знамя, награда за него, падет на ваши плечи в виде эполет, — сказал я и сделал шаг в сторону, намереваясь плестись в сторону расположения отряда.
— Я благодарю вас. Теперь должник — я, — услышал я в спину.
Не оборачивался. Не упасть бы, дойти бы, а не завалиться на ту непримятую траву чуть в стороне, которая словно бы манила меня, кричала, что здесь уютно, можно поспать.
Шёл словно бы не по знанию, где находится расположение моего отряда, а как будто внутри включился навигатор, неосознанный, который вёл меня. Уже темнело, между палатками горели костры, откуда-то доносился солдатский смех, а неподалёку кто-то ругался на лошадь, которая никак не хотела стоять спокойно.
Деньги держал в руках, монеты то и дело позвякивали, привлекая внимание многих солдат, даже офицеров, мимо которых я проходил. Но никто не подходил, не спрашивал, что да как, провожали взглядом. Может слава о нашем егерском отряде уже идет впереди меня?
Наверное, тридцать рублей — это немало, это даже много. Ну, важнее денег у меня всё же оставалась возможность принимать собственные решения.
Или это тщеславие? Когда это я, приняв какое-либо серьёзное решение, не поспешил его реализовывать? По-моему, такого ещё не было. Что хотел, то и воротил. Только вот пока подобное сходило мне с рук, а с офицерским чином возможностей стало бы куда больше. И отвечать пришлось бы уже не только за себя и свой отряд, но и за решения, которые могли затронуть куда больше людей.
И с офицерскими погонами, пусть эполетами, куда как увереннее можно было бы смотреть и на Анну.
Впрочем, сейчас размышлять об этом совершенно не хотелось. Хотелось добраться до своих, отдать мешочек с деньгами на сохранение, рухнуть куда-нибудь, желательно на что-нибудь мягкое, и спать. Хотя бы до утра. А лучше до следующей войны.
Могилев.
26 июля 1812 года.
Император Франции Наполеон Бонапарт стремился как можно быстрее добраться до расположения своих авангардов. Словно бы без него, случится беда. Да и пора бы уже ловить русских и заставлять их принимать сражение. А тут… поймали французов.
На ровном месте, не предполагая, что так вообще возможно, почти без собственных потерь, русские показали, что нечего зевать и думать, что в России у французов случится увеселительная прогулка.
Ну и нашлись те, кто сказал, пощекотав тщеславие Наполеона:
— Сир, без вас никак и никто не справляется.
Порой этот любимец фортуны и, конечно же, небесталанный человек чувствовал, что у него есть предназначение. Что он баловень судьбы и некие высшие силы позволяют ему чуять опасность, словно зверю, а то и сильнее. Но сейчас за стуком колёс и скрипом каретных рессор всё настойчивее пробивалась неприятная мысль: русская кампания идёт совсем не по тому плану, который он представлял себе до перехода через реку Неман.
Если точнее, то куда-то совсем не туда. Наполеон намеревался разбить русских в одном или двух пограничных сражениях, а потом быстрыми маршами гнать московитов из земель бывшей Речи Посполитой. При необходимости — хоть до самой Москвы. Всё выглядело вполне достижимым, когда над картой склонялись услужливые головы, а противник существовал лишь в виде аккуратно расставленных значков.
В Варшаве, в том бутафорском государстве под названием Варшавское герцогство, которое создал сам Наполеон, его убеждали, что именно так всё и случится.
Особенно старательно куковала ночная кукушка — пани Валевская, столь яро отдававшаяся французскому императору за интересы своего народа. Да вся Польша отдавалась и гордилась тем, что петух Наполеон клюнул на курицу Валевскую. Даже мужа ее поздравляли с тем, что жена его выполняет историческую миссию.
Ну и вокруг шляхетство, с историями, что «только нажать нужно, Россия и посыплется». Поляки, если верить их рассказам, ещё совсем недавно хаживали на Москву, а значит, повторить подобное было вполне реально. Московиты уж точно не могли быть более боевитыми и грамотными в военных делах, чем Великая французская армия, выросшая из революционной и ставшая имперской.
Он заразился этой идеей. Мыслью, что стоит ему прийти, как все люди, населяющие территорию бывшей Речи Посполитой, немедленно склонятся перед ним. Нет, Наполеон не был простаком, способным целиком проникнуться чужими заверениями без доказательств, только потому, что ему сладко рассказывали, как на белорусских землях бывшего Великого княжества Литовского ждут французов и возвращения Польши. Однако очень уж удачно эти рассказы ложились на его собственные желания.
А еще и поляки и литвины очень охотно шли в армию. Все выглядело, как успех.
Он считал себя вынужденным начать эту войну ещё и потому, что не мог терпеть другого властного государя в Европе. Блистательного по праву рождения, образованного, умеющего держаться так, что едва ли не мужчины влюблялись в его обходительность. Этого притворщика и лгуна Александра. Русский император улыбался, говорил о дружбе, а поступал всякий раз так, как было нужно России, и подобное самостоятельное поведение раздражало Бонапарта едва ли не сильнее открытой вражды.