— Ну что, господа, — произнёс он, удобнее устраивая инструмент. — Раз уж сегодня у нас случилась первая удача, позволительно немного отдохнуть от забот. Только предупреждаю: напиваться никому не позволю. Завтра нам предстоит служба.

Он взял несколько аккордов и запел собственные стихи, посвящённые Бурцову, своему старому гусарскому товарищу. Я узнал знаменитое «Бурцову. Призывание на пунш», написанное ещё в 1804 году.

Не сказать, что я был поклонником творчества Давыдова. Но когда-то в молодости, скорее даже в подростковом возрасте, когда ещё в каждом дворе звучали гитары и это было модным, посмотрел фильм про Давыдова. Впечатлился. Для позднего СССР кино неплохое. Ну и появилось стремление узнать, что это за персонаж такой — лихой гусар и партизан Давыдов.

Правда, Давыдов исполнял эту песню на какой-то собственной, незамысловатой и даже примитивной мелодии, больше напоминавшей весёлую застольную песню. Получалось задорно, с той особенной гусарской бесшабашностью, которой он и прославился. Офицеры улыбались. Ахтырцы почти поголовно подхватывали знакомые слова, а Авсей, не слишком разбиравший литературные тонкости, одобрительно покачивал головой в такт. Ещё и ногой притоптывал. Если бы не офицерское собрание, наверняка бы вскочил и давай вприсядку выплясывать.

Когда Давыдов закончил, раздались аплодисменты и требования продолжать. Подполковник раскланялся с преувеличенной важностью, словно находился не в лесном лагере, а в столичном салоне, ну или на сцене Большого театра на своём бенефисе.

Он посматривал на меня. И когда играл, и до, и после. С интересом. Сказано же было, что я знаком с инструментом.

Давыдов неожиданно прищурился.

— Что, Белявин, на гитару смотришь? — спросил он, усмехаясь и поглаживая струны. — Желание есть сыграть?

Все засмеялись, словно бы прозвучала издёвка в мой адрес. Ну как же! Над младшим чином сама атмосфера благородного собрания велит поиздеваться. Вот только Давыдов спросил не с целью уязвить, надеюсь на это.

— Желания нет, господин подполковник, — ответил я, выпрямляясь. — Но знакомство с инструментом имел. О том докладывал вам. И об учителе своём тоже. Даже немного играть умею.

— Вот как? — Чеченский, заместитель отряда, друг Давыдова, удивлённо поднял брови. — И где же сын солдата подобному научился? Неужели в полковой казарме?

Вопрос был вполне закономерным. Гитара в России уже пользовалась известностью, но среди простых солдат встречалась нечасто. Да никогда! Особенно если речь шла не о бренчании трёх аккордов, а о полноценном исполнении.

Я молчал.

— Разжалованный из офицеров обучил его. А взамен того дворянина оступившегося к службе не привлекали. Вот так… как оно везде — мздоимство, — сказал Давыдов.

— Ещё что узнать об этом… так выяснится, что ублюдок какого охочего до сералек помещика, — сказал поручик.

Я тут же вскинулся, встал и грозно посмотрел на него.

— Я не дворянин, чтобы вызвать вас на дуэль, но поносить родителей моих не дозволю! — сказал я.

— Сядь! Солдат! Выпороть его! — закричал благим матом Шадрин.

Он боялся меня. Не всегда, но и в прошлой жизни я чувствовал это, страх, в других людях и даже видел его. Нет, не того боялся, что я на саблях его уделал бы, что всё же вряд ли. И не потому, что на кулаках замесил, как тесто, что наверняка.

Он боялся, что я начну говорить правду, как эта скотина подставила корнета Линара.

Поднялся и Давыдов, держа в правой руке за гриф гитару, словно бы захотел ею сделать «испанский галстук» — надеть инструмент. И явно на голову поручика, так как на Шадрина был направлен взгляд подполковника.

— Его сечь нельзя. Он кавалер солдатского знака отличия. И он командир отряда. Так что… господин Шадрин…

— Позвольте покинуть сие собрание, дабы не порушать его, не испортить господам настрой, — сказал я.

Молчание и игра взглядов затягивались. Я уступать не желал. Но это патовая ситуация: я не могу вызвать на дуэль Шадрина, он не может то же самое сделать. Он злится, так получается, от бессилия. Я? Не злюсь. Я мотаю на ус, которого у меня нет, но который думал отрастить.

— Нет. Пока я не услышу твою игру на гитаре, нет!

— Вы предлагаете, чтобы Я покинул собрание? — удивился Шадрин, даже руку к сердцу приложил, так он выделил «Я».

Молчание… Все молчат. Не любит тут Шадрина никто. Да ладно любить — его презирают. Ведь ещё ранее Давыдов, при первом нашем с ним знакомстве у егерского костра, намекал, что понимает, кто и как подставил Линара. Но вот сделать с этим ничего не может.

А тут, я уверен, подполковник с собой в отряд забрал тех, с кем он на одной волне и кто недоволен засильем Васильчиковых в Ахтырском полку. Ну и таких вот Шадриных, которые и служат хлебно благодаря протекции шефа полка, князя Васильчикова.

— Я устал и намерен раньше спать лечь, — нехотя, стараясь, но явно недостаточно, выглядеть достойно, говорил Шадрин. — Господа… прошу простить меня.

— Мы всё понимаем… Сладких снов без комаров вам. Поутру много дел, и без вас никак не справиться, — серьёзным тоном, но всё равно, как мне показалось, с сарказмом сказал хозяин шатра.

Поручик поклонился и быстро вышел. Вздох облегчения пронёсся вдоль светлой ткани шатра.

— Белявин? Жду, когда ты станешь офицером. Гляди-ка! Не могу вызвать на дуэль… Орёл, никак не воробышек, — сказал Чеченский, подойдя ко мне и приобнимая, словно бы представлял своего лучшего друга-собутыльника, ещё и кулаком слабо ударил мне в грудь.

— Ни слова боле, господа. И чтобы о Шадрине не слышал я дурного, — предупредил Давыдов.

Офицеры пожали плечами, а казак Авсей всё сидел с приоткрытым ртом. Наверное, в шоке от увиденного. Это же я, по сути, вынудил офицера уйти. Ну а как известно, чья армия покидает поле боя — та чаще всего и проиграла сражение.

— Сыграть? — решил я усилить эффект.

Я почувствовал, что наступил нужный момент.

Вся эта затея была вовсе не случайной. Я давно размышлял, каким образом добиться полного доверия Давыдова. Одних боевых успехов недостаточно. Да, командир оценит смелость, находчивость, умение руководить людьми, но всё равно будет видеть во мне прежде всего фельдфебеля.

Мне же требовалось стать человеком, к мнению которого прислушиваются независимо от погон. Ведь хороший поэт, пусть и песенник, не обязательно же должен быть в чинах. Его уважают.

А Давыдов был не просто военным. Он был поэтом, романтиком, человеком чрезвычайно эмоциональным, способным искренне восхищаться красивым поступком, удачным словом или хорошей песней. И я собирался воспользоваться именно этой особенностью его характера. Цинично? Возможно. Но война вообще не самое подходящее место для излишней щепетильности. Тем более что мои намерения не противоречили интересам отряда. Наоборот, чем больше влияния я получу, тем легче будет добиваться разумных решений.

— Если позволите, ваше высокоблагородие, — произнёс я, протягивая руку к инструменту.

Давыдов передал гитару с явным любопытством. Я устроился поудобнее, проверил строй и осторожно провёл пальцами по струнам. Инструмент оказался неплохим, хотя звучал несколько иначе, чем привычные мне гитары из прежней жизни. Пришлось немного приноровиться. Несколько пробных аккордов, короткий перебор — и пальцы начали вспоминать движения, которые, казалось, давно уже забылись.

Первой я выбрал «Песенку кавалергарда» из фильма «Звезда пленительного счастья».

Песня удивительно соответствовала эпохе: офицерская честь, молодость, любовь, неизбежность расставания и смерть, которая всегда находится где-то рядом. И главное — мелодия, способная тронуть даже человека, совершенно равнодушного к поэзии.

А я ещё пою. Не Карузо, конечно, но и медведь пожалел, не наступал на ухо, прошёл мимо.

— Не обещайте деве юной любовь и счастье на земле…

Я начал негромко, почти вполголоса. Сначала несколько аккордов, затем первые слова о кавалергардском веке, который оказался недолог. И уже через несколько мгновений заметил, как изменились лица слушателей. Давыдов перестал улыбаться, наклонился вперёд и внимательно смотрел на мои руки. Один из гусар медленно опустил кубок, так и не сделав глотка. Даже Большой, который прекрасно знал, откуда я взял эту песню, неожиданно притих.