— Ну, коли после всякой твоей песни казаки станут рыдать, боюсь, неприятеля нам не догнать, — усмехнулся Давыдов, поправляя усы. — Придётся сперва весь отряд приводить в чувство.
— Зато неприятель, завидев такое войско, сам от жалости сдастся, — вставил капитан Чеченский, до того сидевший молча. — Идем мы, господа, а все солдаты рыдают и слезьми умываются. Вот поразится неприятель, всенепременно возвернется в Париж.
Снова засмеялись. Я поднял бокал и, дождавшись, когда остальные последуют моему примеру, произнёс:
— Господа, за славу и мудрость его императорского величества Александра Павловича! За победу над французским узурпатором, за наших товарищей, павших в боях, и за тех, кому ещё предстоит сражаться. За Россию, господа!
Все резко поднялись. И было понятно, не недовольными многие. Фельдфебель своими словами заставляет офицеров вскакивать и грудь выпячивать. Но такие условные рефлексы выработаны при упоминания государя и Отечества.
Бокалы поднялись. Кто-то повторил последние слова, кто-то перекрестился, помянув погибших. Я осушил вино до дна и невольно поморщился. Напиток оказался терпким, но чуть более сладким, чем, по моему разумению, полагалось приличному вину. Впрочем, привередничать не собирался. В лесном лагере и подобное угощение — почти роскошь.
— Нет, Белявин, вот смотрю я на тебя и всё больше офицера вижу, — произнёс Чеченский, поставив бокал на стол. Он говорил серьёзно, без обычной усмешки, и даже слегка подался вперёд. — И держишься ты как офицер, и рассуждаешь. Только мундир пока не тот.
— Ежели достойно воевать станет, я сам прошение напишу, — подхватил Давыдов, покачивая пустым бокалом. — Надобно будет — и до государя дойдём. Не вечно же ему фельдфебелем ходить. Подвигов уже и без того хватает.
Я поблагодарил обоих, но при этом успел заметить одну любопытную подробность. Все же я был прав и есть червоточинка.
Давыдов произнёс обещание совершенно искренне, однако в его глазах мелькнуло нечто такое, что мне не слишком понравилось. Может, показалось. А может, наш знаменитый поэт и гусар действительно испытал лёгкую ревность к человеку, который вдруг затмил его на собственном офицерском вечере.
И ведь было отчего. Стихи Давыдова проживут века. Это я знал наверняка, причём без малейшего сарказма. А тут является какой-то фельдфебель, берёт гитару и принимается исполнять песни, которые будут написаны значительно позже. Причём такие, что у людей буквально душу выворачивает.
Нечестно? Разумеется. Но мне, простите, тоже не особенно честно досталось. Уже не раз прилетало несправедливо. Перенесло в самое неподходящее время, когда Наполеон тащит к Москве пол-Европы, и теперь изволь крутиться, выживать, придумывать новые пули, воевать, да ещё следить, чтобы голову ненароком не оторвали.
Должна же быть какая-то компенсация за столь необычное путешествие.
Хотя тут я несколько себя оправдывал. Дело ведь не только в удовольствии от чужих восторгов. Я всё отчётливее понимал, насколько важны здесь связи, расположение начальства, репутация человека незаурядного.
Даже без офицерского чина можно кое-чего добиться, если тебя знают, о тебе говорят и при случае готовы замолвить словечко. А уж если подобные слова произнесёт сам Денис Васильевич Давыдов, то и вовсе замечательно.
Другое дело, что не следует слишком усердствовать.
— А ещё что-нибудь споёшь? — спросил Асей, уже немного оправившийся от переживаний. — Только не столь горестное, Платон Афанасьевич. А то я ныне всю ночь глаз не сомкну, всё свою Дарью вспоминать стану.
— Вот как? — оживился Чеченский. — Так у тебя, стало быть, Дарья имеется? А нам говорил, что никакая баба тебя в узде не удержит.
— Не в узде, ваше благородие, — обиделся казак, расправляя плечи. — В сердце!
— Слыхали, господа? — Давыдов рассмеялся и поднял палец. — Вот вам и готовая строка для стихов. Не в узде, а в сердце! Белявин, запомни. Может, ещё пригодится.
— Не в узде, а в… — один корнет, сидящий до того тихо, вдруг начал высказываться, но поймав строгий взгляд Давыдова осекся.
Зря… Может что-то умное в рифму хотел сказать чуть захмелевший юный корне.
— Ваше высокоблагородие. Не удостоите ли нас своим пением, уж точно лучшем, чем я исполнял, — сказал я.
Ну а как иначе-то? Иначе — это вместо выгод получить конкурента и завистника и тогда… Нет, я себе не враг.
Давыдов сперва отмахивался, явно ведь набивал себе цену, затем всё-таки взял гитару, привычным движением проверил струны и запел.
Голос у него был не оперный, но приятный, с той самой гусарской удалью, которая делала даже незамысловатые строки удивительно живыми. Он не столько пел, сколько рассказывал, а между куплетами отпускал замечания, заставлявшие офицеров смеяться.
Я слушал и понимал, что поступил правильно. Внимание постепенно переместилось на хозяина шатра, как тому и полагалось. Только Асей никак не мог успокоиться. Он то и дело наклонялся ко мне и шёпотом спрашивал, отчего моя песня так его растревожила, будто я должен был объяснить устройство человеческой души.
— Ну! Нынче ты, Белявин! — потребовал Давыдов, оживляясь, аплодисменты и несколько «Браво» вернули настроение командира.
Что? «Офицеры» исполнить? Так там нужно вспомнить слова, а некоторые, как про свободу, точно заменить. А то еще якобинцем считать станут. Но что же?
Я взял гитару поудобнее и начал «Священную войну».
— Вставай страна огромная, вставай на смертный бой. С французской силой темную, с проклятою ордой…
Разумеется, слова пришлось изменить. Вместо фашистской силы теперь в песне звучала французская, а некоторые выражения я приспособил к нынешним обстоятельствам. Мелодию же оставил прежней, насколько позволяли память и возможности гитары. И уже с первых аккордов понял, что впечатление будет совершенно иным. В этой музыке не было ни гусарского веселья, ни печали романса. Она звучала как приказ, как призыв, от которого невозможно отмахнуться.
Офицеры то и дело дергались, чтобы подскочить, словно какой генерал вошел в шатер. Но быстро приходили в себя и смущаясь таким своим рефлексам, садились на места.
— Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идет война… жестокая, священная война, — пел я.
Чуть было не произнес про «народную войну». Мало ли как могли бы понять.
И удивительно, что когда припев начал повторятся, мне уже подпевали. И все встали все, когда это сделал Давыдов. Офицеры стояли и напряжённо подавались вперёд, сжимая кулаки. В глазах некоторых появилась та самая злость, которую я хотел вызвать. Не бессмысленная ярость, а холодная решимость сражаться до конца.
Когда я закончил, никто не сразу заговорил. Первым нарушил молчание Давыдов.
— Это тоже ты сочинил? — спросил он, медленно подходя ко мне.
— Да, ваше высокоблагородие, — ответил я, стараясь выглядеть спокойно. — Слова пришли в голову после того, как увидел, что французы творят на нашей земле. А музыка… Музыка сама сложилась.
Подполковник некоторое время смотрел на меня, словно пытался понять, не шучу ли я. Затем неожиданно схватил за плечи и крепко встряхнул.
— Да ты поэт, Белявин! — воскликнул он, совершенно не скрывая восторга. — Настоящий поэт! И ведь я не знал! Господа, да вы понимаете, кто среди нас служит?
— Понимаем, Денис Васильевич, — отозвался один из гусар, улыбаясь. — Только, кажется, сам Белявин этого ещё не понял.
— Вот именно! — Давыдов отпустил мои плечи и возбуждённо заходил по шатру. — Нет, братец, не можешь ты пребывать в младших чинах. Не дело это. Такой человек должен быть офицером. И не только за стихи, разумеется. Ты сегодня доказал, что и воевать умеешь. Я немедленно отпишу о тебе начальству!
Вот оно. Ради этого, собственно, всё и затевалось.
— Хочешь ведь офицером стать? — с лукавым прищуром спросил Чеченский.
— Как будет воля Бога и государя. А я лишь служу императору русскому и Отечеству, — отвечал я.
— А ты ещё и скромен, Белявин, — произнёс он, покачав головой. — Или очень хитёр. Впрочем, одно другому не мешает.