«Платон, вот же ты курвина… Как так со мной?» — тем временем думала красивая женщина.

Нет, он не был ей братом. Пусть Аглая и старательно убеждала себя, что испытывает к нему исключительно сестринскую привязанность. Так было проще. Так не приходилось объяснять самой себе, почему она украдкой смотрит на него, когда он раздевается для купания, почему помнит каждую складочку на его лице, каждую улыбку, каждое случайное прикосновение.

И почему при одной мысли об Анне в груди появляется неприятная, жгучая злость.

— Да что же с тобой ныне творится⁈ — раздался над самым ухом раздражённый голос.

Аглая вздрогнула.

Доктор Франц Гринберг стоял рядом, держа в руке окровавленную салфетку. Его лицо покраснело от гнева, густые брови сошлись на переносице. Он указал на ногу раненого, которому девушка только что наложила повязку.

— Ты на что смотришь, девка? — потребовал он, резко отдёргивая край бинта. — Здесь ещё надобно очистить рану, а ты уже перевязала! Или полагаешь, что гной сам по себе исчезнет?

Аглая опустила глаза. Доктор был прав. Она действительно поспешила, отвлеклась, пропустила то, чего прежде не позволяла себе пропускать. Ей было стыдно. Но такой тон…

— Простите, господин Гринберг, — произнесла она, торопливо распуская повязку. — Я сейчас исправлю.

— Исправишь! — передразнил Франц, сердито бросая салфетку в миску. — Всё у тебя ныне исправишь да исправишь. А ежели человек от твоей невнимательности ноги лишится, тоже исправишь?

Раненый солдат неловко пошевелился и попытался приподняться на локте.

— Да ничего, господин доктор, — произнёс он, стараясь примирительно улыбнуться. — Барышня-то добрая. Она мне вчерась…

— Молчать! — рявкнул Гринберг, резко оборачиваясь к нему. — Тебя не спрашивают! Лежи, коли хочешь ногу сохранить.

— Не говорите так с ним. Тут горе, а вы… — сказала Аглая, продолжая разочаровываться в докторе, к которому заставляла себя, наверное, чувствовать что-то большее.

Теперь-то она разобралась в своих чувствах.

Солдат немедленно замолчал. Аглая почувствовала, как у неё вспыхнули щёки. Не столько от собственного промаха, сколько от того, как доктор разговаривал с раненым. Она закончила очищать рану, наложила свежую повязку и только после этого поднялась.

Франц уже направлялся к выходу. Аглая последовала за ним, намереваясь объяснить, что больше подобного не повторится. Но доктор, едва выйдя из шатра, достал трубку, набил её табаком и принялся раскуривать, совершенно не обращая внимания на девушку. Он стоял под выступающим краем полога, защищаясь от мороси, и выпускал дым короткими раздражёнными клубами.

— Господин Гринберг, — начала Аглая, остановившись рядом. — Я понимаю, что допустила оплошность. Но…

— Никаких «но», — перебил он, даже не повернув головы. — В ближайшие дни нам предстоит принимать раненых. Быть может, много раненых. Сражение будет. И я требую, чтобы ты оставила свои девичьи мечтания и занималась делом. Ежели не можешь — ступай к обозным. Там, пожалуй, найдётся кому выслушивать твои вздохи. А ещё, может, найдёшь перед кем юбку поднять, если я тебе не мил.

Она посмотрела на него. И вдруг словно впервые увидела человека, которым ещё совсем недавно восхищалась.

Франц Гринберг был хорошим врачом. Этого у него не отнять. Он умел работать быстро, решительно, не терялся при тяжёлых ранениях, не боялся крови и нередко вытаскивал с того света людей, которых другие лекари уже считали безнадёжными. Аглая многому у него научилась. И ещё недавно ей казалось, что за профессиональной суровостью скрывается добрый, благородный человек, который просто не умеет выражать свои чувства.

Но теперь она вспоминала совсем другое. То, на что старательно не обращала внимания раньше, чтобы белое оставалось белым, а чёрное — чёрным. А тут жизнь. И даже с виду неплохой человек и отменный профессионал может быть и скверным, порой ужасным.

Она осознала, вспомнила, как Гринберг иногда позволял себе задерживать руку на её талии дольше необходимого. Это не были знаки внимания, вернее, они и были, но цель не та, которую рисовала себе в голове девушка. Он просто хотел её. И всё, как кусок плоти, но без души и без будущего.

А как однажды, объясняя устройство человеческого тела, обнял её сзади, хотя для объяснения вполне достаточно было слов. Как пытался поцеловать, а получив отказ, несколько дней разговаривал с ней сухо и раздражённо. И как, принимая благодарность от родственников раненых, неизменно уверял, что деньги пойдут исключительно на нужды лазарета.

Аглая знала, где он хранит эти деньги.

И знала, сколько их там.

— Во время сражения я здесь не останусь, — произнесла она неожиданно даже для самой себя.

Гринберг медленно повернул голову.

— Что ты сказала? — спросил он, выпуская дым через ноздри.

— Я буду при своих егерях, — повторила Аглая, стараясь говорить спокойно. — Они без лекаря. А я умею перевязывать, останавливать кровь, ухаживать за ранеными. Мне там надобнее быть.

Доктор несколько секунд смотрел на неё, словно не вполне понимал услышанное. Потом медленно вынул трубку изо рта.

— При своих егерях? — переспросил он, неприятно усмехнувшись. — Это при Белявине, стало быть? Рядом с тем, кто через тебя ещё и мне осмелился указывать? Вот куда тебя тянет? А я-то полагал, что ты действительно желаешь учиться врачебному делу.

— Желаю, — ответила Аглая, сжав пальцы на краю фартука. — И многому у вас научилась. Но это не значит, что я обязана оставаться здесь вечно.

— Не обязана? — Гринберг повысил голос. — Я приютил тебя, девку без образования и положения! Допустил к больным, обучил тому, чему иных в университетах годами учат! А ты теперь вздумала распоряжаться собой, будто лекарь дипломированный?

— Я вам благодарна за науку, — произнесла Аглая, стараясь не отводить глаз. — Но не за всё остальное.

Он нахмурился.

— Что ты этим желаешь сказать?

— То и желаю, что сказала, — ответила девушка. — Я вам не прислуга и не крепостная. А уж тем более не та, кого можно хватать руками, когда вздумается.

Гринберг застыл. Затем лицо его медленно налилось краской.

— Ах ты, дрянь неблагодарная! — прошипел он, делая шаг к ней. — Стало быть, вот как заговорила? А кто тебя сюда привёл? Кто дозволил при больных находиться? Кто… Я?

— Головка от хренА! — неожиданно выпалила Аглая.

Слова вырвались сами собой. Она столько раз слышала их от Платона, обычно произносившего подобное с совершенно серьёзным видом, что теперь они словно сами нашли дорогу наружу.

Франц замер.

— Что? — переспросил он, не веря собственным ушам.

— Слышали, — ответила Аглая, и в её голосе впервые появилась настоящая злость. — Не глухой ведь.

Гринберг шагнул вперёд. Аглая не успела отступить. Пощёчина оказалась такой сильной, что голова её мотнулась в сторону, перед глазами вспыхнули искры, а ноги едва удержали равновесие. Она отшатнулась, задела плечом шест шатра и схватилась за него, чтобы не упасть.

— Пошла вон! — рявкнул доктор, тяжело дыша. — Вон из моего лазарета! И чтобы я тебя больше здесь не видел! Будешь ляжками торговать в другом месте. Сералька!

«Это я шлюха?» — взбесилась девушка.

Она приблизилась к доктору. Тот считал её настроение и даже выставил вперёд хирургический нож, останавливая порыв девушки поквитаться. За всё… за унижения от барина, когда её, ещё девочкой, забрали, кинув только два серебряных рубля отцу, да не в руки, а в грязь… В грязи она и взрослела.

Нет, вокруг перины, образование, даже французский с другими науками от мерзавца гувернёра, с которым помещик иногда делился Аглаей… Грязь…

Аглая медленно выпрямилась. Щека горела, во рту появился солоноватый привкус крови. Несколько секунд она смотрела на Франца, не произнося ни слова. Потом осторожно провела пальцами по губе, увидела на них кровь и вдруг совершенно спокойно сказала:

— Ещё раз меня тронете — пожалеете.

Доктор усмехнулся.