— Это были и мои деньги! — горячо возразила Аглая, глядя на старика. — Он же обирал всех! Всех, кто к нему обращался! А теперь делает вид, будто я одна виновата!
Голос у неё дрогнул, но девушка тут же сжала губы. Плакать перед егерями она не собиралась. Особенно сейчас, когда вокруг стояло столько людей и каждый смотрел на неё с тревогой.
Чуть в стороне находился медик Франц Гринберг. Рядом с ним стоял подпоручик с десятком солдат. Именно такими силами пришли арестовывать девушку, которая осмелилась обвинить доктора в присвоении серебра.
Гринберг держался подчёркнуто прямо, однако по лицу было видно, что происходящее ему не нравится. Он то и дело поправлял ворот, оглядывался на собравшихся егерей и старательно избегал встречаться с ними глазами. Особенно с теми, кто прежде лежал в лазарете и прекрасно знал, чем занималась Аглая.
— Но деньги-то вернёшь! Серебро — грязь! — наставлял её Потапыч, отчаянно жестикулируя. — Ох, прознал бы Платошка, что ты натворила… Деньги! Да это, как твой братишка Платон, мой сын, говорит, грязь! Люди важнее всего. И праведность жизни!
На самом деле старик просто не знал, что делать. Он понимал, что девушка поступила опрометчиво, но не мог заставить себя признать её виновной. Слишком хорошо видел, как она работала в лазарете, как не спала ночами возле раненых, как умудрялась утешать даже тех, кому уже ничем нельзя было помочь.
Поручик Линар в это время разговаривал с офицером, приведшим солдат. Беседа шла негромко, но по напряжённым лицам обоих было понятно, что договориться пока не удаётся.
— Сверху дам сто рублей, — продолжал Потапыч, наклонившись к Аглае. — Пойди, упади ему в ноги, хоть поцелуй его кощеевы стопы, но проси пощады, кабы отстал от тебя! Более нет у меня…
— Да не будет этого! — неожиданно вмешался Емельян, шагнув вперёд. — Кабы в ноги кланяться!
Потапыч резко обернулся.
— Чего⁈
— Батька Потапыч, не принижай девку, — твёрдо сказал Емельян, глядя старику прямо в глаза. — Откупимся, коли потребуется. Сами слово замолвим. А в ноги этому… Не дело ей падать. И я дам сто рублев, коли потребуется.
— Я, как погляжу, не егеря, а купчины знатные собрались тут. Нада жа! По сто рублев каждый дает. Я сколько копил, а тут голыдьба солдатская…
— Так на правое дело не жалко, — говорил Емельян.
— Как в рыло дал тебе Платон, так и глядишь, что разумение пришло… Но мыслю я, что откупиться не выйдет, — говорил Потапыч.
— Это сколько предложить, — продолжал спорить Емельян.
Аглая повернулась к нему. На мгновение её упрямое выражение исчезло, и в глазах появилось столько благодарности, что Емельян смутился и отвёл взгляд.
Потапыч хотел было возразить, но промолчал. Подумал только, что общение с Платоном явно пошло Емельяну на пользу. И всё же не к лицу егерю бояться другого егеря, пусть даже тот старше и опытнее. Однако сейчас было не до подобных наставлений.
Отряд ждал. Волновался.
Не весь, разумеется. Только та половина особого егерского отряда при квартирмейстерстве, которая осталась ядром для формирования нового подразделения. Возможно, со временем из него получится целый батальон, если вернутся все отправившиеся партизанить егеря и удастся набрать ещё хотя бы одну роту.
Новобранцы пока держались немного в стороне. Они ещё не прониклись тем особым чувством братства, которое связывало старых егерей. Но даже среди них находились люди, внимательно следившие за происходящим. А ветераны смотрели исключительно на Потапыча, ожидая приказа.
Старик вдруг с ужасом понял, что если сейчас кто-нибудь попытается силой увести Аглаю, дело может закончиться настоящим бунтом. И он, старый фельдфебель, уже не был уверен, что сумеет удержать своих людей.
Поручик Линар возвращался. По его лицу сразу стало ясно, что хороших новостей ждать не приходится. Поручик шёл медленно, хмурился, несколько раз оглянулся на офицера с солдатами, словно ещё надеялся найти какой-нибудь выход.
— Отдать её придётся, — произнёс он, остановившись возле Потапыча.
Старик мгновенно сжал рукоять тесака. И не он один. По толпе прокатился недовольный гул, несколько егерей шагнули ближе к девушке.
— На время! — быстро добавил Линар, заметив, как изменились лица солдат. — Только на время, слышите⁈ И не думайте бунт учинить. В миг в разбойников определят. И дело с концом. Для каждого.
— Не дадим девицу! — выкрикнул кто-то из старослужащих. — Её же там… Пригожую такую… Господин ахвицер, Платон…
— Да ты мне, фельдфебель, Платоном не тычь! — резко оборвал его Линар, сам уже начиная терять терпение. — Аль я не понимаю, что происходит? Деньги пусть вернёт прямо сейчас, а там дайте мне время. Гауптвахта у неё будет одиночная, никто её не тронет.
— Да какая гауптвахта⁈ — возмутился Игнат, протискиваясь вперёд. — Она же не служит! Она вольная, может уйти в любое время!
Линар посмотрел на Аглаю.
Девушка нравилась ему, хотя и не так, как могла бы нравиться молодому мужчине столь красивая женщина. Он признавал её красоту, ум, характер, но душа почему-то не лежала. И всё же сейчас поручик испытывал искреннее желание помочь ей. Да и куда, собственно, Аглае идти? Здесь хотя бы егеря защищали её, причём с такой решимостью, что самому Карлу Иерониму становилось не по себе.
Достаточно одной искры, чтобы этот порох вспыхнул. И тогда начнётся самый настоящий, кровавый и беспощадный бунт.
— Аглая, ты готова уйти? — спросил Линар, понизив голос. — Я сам отдам всё серебро, какое у меня имеется, лишь бы медик оставил тебя в покое. У меня немного, но кое-что есть.
— Как бы дело серебром решилось. Мы бы подсобили так, что засыпали доктора, — тяжело вздохнул Потапыч. — Этот тараруй уже на весь Смоленск раскричался. Теперь не откупишься. Одно дело украдкой брать, а другое — взять деньги за то, чтобы замять дело, о котором сам же на каждом углу орал.
Старик рассуждал здраво. Гринберг и без того серьёзно подорвал собственную репутацию, а если теперь выяснится, что он согласился получить серебро от егерей за девушку, помогавшую в лазарете, которую многие раненые считали своим ангелом-хранителем, то окончательно лишится уважения. В офицерском обществе ему после подобного руку подавать перестанут.
— Я никуда не уйду, — тихо, но твёрдо произнесла Аглая. — Пусть забирают меня. Не нужно, други, за меня так…
— За тебя? — неожиданно грозно посмотрел на девушку Игнат.
— Платону я разъясню, — понимала она.
Понимала и то, что не для кого она тут так не важна, как для братика… любимого. И не сестринской отнюдь, любовью.
Все посмотрели на неё.
Девушка стояла, крепко сцепив пальцы перед собой. Губы у неё побелели от напряжения, глаза блестели, но она не плакала. Только несколько раз глубоко вдохнула, словно старалась справиться с подступившим к горлу комом.
— Пока здесь будет Платон, я буду здесь. На вахте той, али еще где, но ждать его стану, — повторила она уже громче. — А вы… Благодарствую, братушки-егеря. За всё благодарствую.
И неожиданно для всех Аглая поклонилась в пояс. Широким, плавным движением, по старому обычаю, как кланялись прежде на больших деревенских праздниках. Потом повернулась и повторила поклон в другую сторону. И ещё раз. И ещё. Четыре раза поклонилась она егерям, стоявшим вокруг неё.
Молодые парни смутились так, что некоторые даже отвернулись. Кто-то неловко переминался с ноги на ногу, не зная, следует ли отвечать поклоном. Но этот простой жест произвёл впечатление даже на новобранцев. Несколько человек, до того стоявших в стороне, подошли ближе и присоединились к полукругу, словно показывая, что и они теперь заодно со старослужащими.
Аглая выпрямилась. По щекам её уже текли слёзы, но лицо оставалось удивительно спокойным. Она смотрела на солдат, и в этом взгляде было столько благодарности, что Потапыч почувствовал, как у него самого подозрительно защипало глаза.
— Ну что здесь? — раздался голос подошедшего офицера.
Это был тот самый подпоручик, который привёл солдат для ареста девушки, столь жестоко обидевшей медика Франца Гринберга. Между прочим, человека, вроде бы считавшегося мужчиной.