Так и я. Пьян вчера не был, но моё состояние вполне можно было сравнить с состоянием человека, который изрядно злоупотребил и теперь ощущает на себе всю гамму неминуемых последствий употребления алкоголя. Мозг работал с перебоями, язык временами обгонял мысли, а чувство собственной значимости явно превысило допустимые пределы. И всё же отказываться от сказанного я не собирался. Хотел стать офицером и по-прежнему считал, что заслужил этого.

И даже хорошо, что сказал. Пусть думают, когда в следующий раз, даст Бог и он случится, начнут выяснять между собой как же наградить, чтобы у фельдфебеля Белявина, то бишь меня, не пропал энтузиазм к службе.

— Я про то, — после некоторой паузы, явно собираясь с мыслями и посматривая то на меня, то на Емельяна, сказал Козьма, — бить себя не дам. Коли есть на то желание, то лучше пойду я.

Я улыбнулся. Оправдываться тем, что у нас вообще-то не принято размахивать кулаками, не стал. Думаю, если бы я объяснил этому на вид простодушному, сильному и явно неглупому человеку причины своего поведения, он бы и сам мог поддать Емельяну пинком под зад. Не уверен, что у кузнеца получилось бы, конечно, но попытаться он вполне мог.

Это Емельян против меня перья свои не распушил, а так-то назвать его мальчиком для битья язык не повернётся. Не только коммерсант, но ещё и воюет, причём весьма неплохо.

Может быть, именно то, что егеря идут с ним плечом к плечу, и позволяет Емельяну столь спокойно лавировать между богатыми солдатами, обременёнными трофеями, и унтер-офицерами, а временами и обманывать их, как он попытался сделать со мной.

Война вообще странным образом меняет представления людей о дозволенном. Вчерашний крестьянин, получивший оружие и доказавший свою храбрость, уже не всегда готов терпеть то, что ещё год назад воспринимал как естественный порядок вещей. А вчерашний господин, наоборот, может обнаружить, что на поле боя его происхождение значит куда меньше, чем умение вовремя пригнуться.

Или как мы. Оказавшись, может только на время, без офицера, почувствовали такую вольницу, что уже подчиняться глупым приказам станет серьезным испытанием и для тех, кто должен исполнять и кто дал этот самый приказ.

— Никто тебя бить и не будет. Если ты по чести работать станешь. Коли добрый кузнец и задумки наши сладишь, так зачем нам ссоры с тобой? — объяснил я элементарную логику отношений с кузнецом.

Говорю с ним, а голова непроизвольно поворачивается.

Я с сожалением посмотрел в сторону шатра, где уже не было видно Анны Станиславовны. Подумал о том, не видела ли она произошедшего, как я тут провожу воспитательное мероприятие, между прочим уже с младшим унтер-офицером, коим Емельян стал по итогам последнего сражения и награждения за него.

Причём первой в голову залезла мысль о том, заметила ли красавица меня полуобнажённым. Если из-за этого засмущалась и ушла в свой теремок, то такая постановка вопроса мне даже нравилась. Пусть бы накрутила свои женские фантазии. Но если она увидела, как я бью Емельяна, то это совсем не то, что хотелось бы демонстрировать молодой красотке, которая, как ни крути, запала мне в душу.

— Кузня твоя где? — спросил я кузнеца.

Потом посмотрел на Емельяна, на его рассечённую губу и, как подозревал, возможно, даже выбитый или раскрошенный зуб, после чего протянул руку боевому товарищу.

— Четыре золотых вернёшь. Больше так не делай, ни со мной, ни с кем другим. Думаю, ты понимаешь, что за такое плутовство общество будет сильно недовольно и зло на тебя. Я промолчу, но если увижу ещё раз…

Емельян кивал, соглашаясь, и выглядел сейчас словно искренне раскаявшийся преступник. Может быть, в данный момент так оно и было. Но я знаю человеческие характеры.

Они крайне редко меняются, и если уж какая-то яркая черта, свойственная человеку, должна исчезнуть, то происходит это, как правило, под влиянием серьёзного стресса или резкого изменения обстоятельств. Да и то не всегда. Поживём — увидим. Главное, чтобы его предприимчивость в следующий раз была направлена на пользу отряду, а не на облегчение моего кошелька.

— Кузня у меня походная, три подручных, ещё двух мальчонок взял. Они смышлёные, отбились от своих при этом бегстве. Ну как не взять на прокорм? А они помогают, добре помогают, во всём ушлые, шустрые такие, что…

Я слушал и понимал, что пора уже остановить кузнеца, который прямо сейчас пытался выторговать у меня разрешение на присутствие здесь неких мальчишек, подобранных им по дороге. Ведь наверняка хочет ещё, чтобы их поставили на довольствие. А согласиться с последним могли далеко не многие из военных. Солдатские общества в деле прокорма весьма жесткие.

Всё же два дополнительных рта, даже если это дети, означают, что кому-то другому достанется меньше. Излишков в питании не предусмотрено, если только не за свой счёт.

— … И девка малая, — произнёс последние слова кузнец и сперва опустил плечи, словно ожидал вердикта, приговора суда.

Но тут же резко поднял голову и посмотрел на меня с вызовом.

— Говорят, от тебя тут многое зависит. А мне капитан сказал, что ты и ещё старик главные тут. Только коли не примешь деток этих…

— А ты, кузнец, не спеши меня заранее упрекать в том, что детей не люблю. И разговаривать со мной так не смей! — словно зажжённая спичка, вспыхнул я.

Причём не театрально, не наигранно, не для того, чтобы показать эмоцию. Я её действительно чувствовал. Смотрел на меня Козьма с таким видом, словно я зверь лютый и на завтрак, обед и ужин пожираю малых детей. От этого становилось ещё обиднее. От этого и рождалась злость.

Ведь я даже не успел ничего ответить, а меня уже записали в бессердечные негодяи, готовые выгнать сирот под дождь и французские пули.

«Нужно, чтобы о моем решении приютить деток узнала Анна,»– мелькнула подлая мысль, которая подкралась незаметно, что я ее не успел отпугнуть.

— Так как? — в нетерпении и с надеждой спроси кузнец.

Да, это не по уставу. Да, можно было удивляться, насколько сердобольный попался мне кузнец, и, может быть, частично именно поэтому капитан направил к нам для изготовления пуль его, а не другого мастера. Как я думал, ещё и не только пуль. Человек, способный пожалеть чужих детей во время общего бегства, наверняка не станет халтурить при изготовлении оружия для людей, с которыми ему придётся жить и работать.

— Деток прокормим, но и без дела сидеть не будут, коли возраст такой, что к работе приучены, — сказал я, резко контрастируя своими словами с тем, насколько сердитым должен был сейчас выглядеть. — И помыть миски солдатские и казан, да мало ли чего. Но обид им не будет.

Наверное, кажусь злым начальником, а говорю вещи, которые должен произносить добрый христианин.

Были же в Великую Отечественную войну сыновья и дочери полков. У нас полка нет, ну а почему бы сыновей и дочерей не завести? Тем более что речь не о том, чтобы отправлять детей в бой. Пусть помогают кузнецу, носят воду, подают инструменты, учатся ремеслу. Глядишь, когда всё закончится, хоть какая-то профессия у них останется.

Было бы время, так я и грамоте их попробовал обучить. Жаль, что не хватает часов на то, чтобы своих егерей натаскивать на военную науку. Не то, чтобы по доброте душевной учителем начальных классов становиться.

— Премного благодарен. Я же коли так… Прикипел я к тем деткам. Офицеры такие, они же их…

— Ты при мне офицеров хаять не смей, — всё так же жёстко сказал я.

Но от того, какими счастливыми и радостными стали глаза кузнеца, и на моём сердце словно послышались отголоски пения птиц. Даже Емельян, до этого мрачный и явно обиженный на весь белый свет, поднял голову и посмотрел на Козьму с каким-то новым уважением.

Когда на войне находится место такому состраданию, таким замечательным проявлениям человечности, это не только невольно подкупает и располагает к человеку, способному испытывать подобные чувства. Это ещё и напоминает, что война — не только смерть, разрушения и ненависть, но и жизнь, которая упрямо продолжается вопреки всему. Жизнь — как росток, который пробивается через асфальт.