Радок не стал ее трогать или окликать. Фрида ждала этих тихих ночных часов, чтобы осмотреть волдыри на ногах, и он не стал ей мешать.

Хартман, голый, сидел на краю кровати. Чувствовал он себя ужасно. Поскольку понимал, что потерял буквально все. И что все ускользало от него. А может быть, он ничего не умеет? И не был никогда настоящим оперативником, а его успехи объясняются исключительно тем, что он имел дело только с любителями или дураками? Радок и эта сучка Фрида все время опережают его на один шаг. И в чем заключается этот шаг, Хартману так и не удалось ни разгадать, ни предсказать. Они словно играют с ним. Оставляют для него следы в виде спермы и мертвых летучих мышей.

А тут еще и это унижение. Не смог ничего сделать. Только боль в паху – и все.

– Не тужи, – сказала женщина, лежавшая на постели за его спиной. – Многие парни страдают тем же, разве ты не знаешь? Это пройдет.

Она подмигнула ему грубо подведенным глазом, когда он обернулся к ней. Потом повернулась на спину, вытаскивая изо рта волосы с его лобковой части.

Хартман с отвращением посмотрел на эту проститутку: груди свисали к подмышкам, как расплывшееся масло, на бедрах просматривались синие вены. Она напомнила ему квартирную хозяйку в Клагенфурте. Как ее звали? Казалось, это было так давно, а на самом деле с тех пор прошло всего несколько дней.

– Надо же, как тебя изувечили! – Она показала пальцами с покрытыми ярко-красным лаком ногтями на его распухшие синие яйца. – И чего же ты хочешь?

Ему хотелось заставить ее замолчать, чтобы не слышать ее скрипучего, пропитого голоса. Проделать с нею то же, что уже проделал он со своей квартирной хозяйкой в Клагенфурте. И как дошел он до такого? Или это еще одно упражнение в самоуничижении?

Женщина пухлыми руками провела по его бокам и потрогала себя за зад.

– Давай попробуем как-нибудь по-другому, – хихикнула она. – Потереби меня за это место. Многим нравится. Только вчера приходил один солдат…

«Это же так просто – взять да и накрыть подушкой эту грубую размалеванную рожу, – подумал он. – Остановить эти красные клоунские губы, чтобы они больше не двигались». Он посмотрел на свой вялый пенис. На нем был красный кружок от ее губной помады, как на окурке сигареты. «Да, она должна умереть».

Что вообще он здесь делает? Ему надо было бы сейчас преследовать Фриду и Радока. Но он зашел в тупик. Никаких признаков их присутствия на перевале Бреннер. Они останавливались в той охотничьей хижине фон Траттенов, а затем ушли оттуда. Исчезли в Альпах, прихватив с собой лесничего. Это, впрочем, неплохо: из-за старого хрыча они не смогут быстро передвигаться. Да и Фрида будет задерживать Радока… Фрида… Это имя стало для Хартмана синонимом измены. «Вот стерва!»

Хартману было не по себе, когда он вернулся из имения фон Траттенов с пустыми руками. Он понимал, что необходимо и самому что-то предпринять, а не просто ждать, когда Радок допустит ошибку. И уж никак не место ему здесь, на кровати этой шлюхи, тем более что он никак не может заставить свой пенис встать. Он не должен позволять Фриде и Радоку дурачить его и Краля. А для этого надо все же проявить инициативу.

– А потом он попросил меня повернуться, – продолжала вещать проститутка, но Хартман не слушал ее.

Границы на юге и западе перекрыты, через горные перевалы не пройти из-за снега. В Тироле снег уже начал таять, но в Форальберге, где эти гады могут попытаться перейти границу, снега – по пояс. Осматривается весь общественный транспорт в Австрии. Теперь Радока уже не спасет смена пальто. Но, с другой стороны, уже нет и того гестаповского головореза, который смог бы сорвать все планы этого парня.

Ну а дальше что? Что еще мог бы он сделать? Что-то такое, что он просмотрел?..

– Трах – и все получилось, – живописала шлюха. – Может быть, и сейчас…

– Меня не интересует, что там у тебя было с твоими клиентами, – отрезал Хартман, поднимаясь с кровати.

– Ты не уходишь?

Он, стоя к ней спиной, оглядывал свою одежду, разбросанную по полу этой ужасной квартиры в Инсбруке. На тумбочке возле кровати была фотография молодого парня в военной униформе. И у шлюх бывают тоже дети. А может, и его мать была такой же?

И вдруг Хартман понял, что его мать и в самом деле была проституткой. Старой, оплывшей жиром проституткой, как та, что только что лежала рядом с ним. Что все ее приятели были просто клиентами, которые платили ей за кусочек ее тела. Почему же он раньше об этом не догадывался? Его мать – шлюха. Совсем как этот старый мешок с костями, развалившийся на кровати.

И вместе с пониманием этого пришло чувство утраты: чистые белые мечты сразу рассеялись. И что по сравнению с этим значат его неудачи в горах? И почему перед лицом этих прозрений он должен сохранять приличный вид?

Она положила руку сзади ему на бедро, а потом начала по нему подбираться к его заду.

– А знаешь, что я думаю? – прошептала проститутка. – Что ты испорченный мальчик. Вот так.

Волна тепла пробежала от его внутренностей к паху. Достигнув левой ягодицы, рука принялась пощипывать ее. По его бедру прошло конвульсивное движение.

– И очень испорченный мальчик, – шепелявя, хихикнула она. – И что мы будем делать дальше?

Теперь уже другая ее рука грубо мяла его правую ягодицу. Он снова ощутил конвульсию.

Ее удар ожег ему зад и заставил его задрожать. Он словно застыл, стоя у кровати. Потом задергался, как в судороге.

– Какой испорченный, испорченный мальчик! – повторила она, наблюдая за реакцией, которой сумела добиться. – Ложись и получай свое наказание.

Он закрыл глаза и, позволив затащить себя снова на кровать, лег ничком, уткнувшись лицом в мягкую подушку, которая, совсем как у его матери, пропахла тальком и выпивкой.

Ноги Фриды внезапно потеряли опору в тающем снеге. Она споткнулась и упала на бок. И сразу же полностью погрузилась в снег. Он набился ей в уши и в нос. Стало нечем дышать. А когда она открыла рот, чтобы позвать на помощь, снег забился и туда.

Мужчины тотчас поспешили к ней на помощь. Ее схватили за руки и за ноги. Чья-то рука коснулась было ее груди, но тут же быстро убралась.

Макс и Радок вытащили девушку из снега. Она прокашлялась и снова вернулась к жизни.

И они пошли дальше.

Это был второй день.

Они то опускались ниже зоны альпийских лугов, то взбирались вверх по склонам Штубайских Альп. Снег ярко блестел под горячим горным солнцем, под воздействием которого где-то образовывался наст, а где-то – снежные пустоты, в одну из которых и угодила Фрида. Они шли на запад к той точке на карте, которая называлась Ландек.

К полудню они достигли первой вершины, Ахеркогеля, высотой три тысячи сто метров. Погода по-прежнему была ясной и солнечной. Снег ярко блестел вокруг. Открывавшиеся их взору виды и очаровывали, и пугали, когда они думали о том, что пробираться в Швейцарию им придется по этим горам и лесам.

На Ахеркогеле они сделали привал, чтобы перекусить. Фрида, заведовавшая в этот день едой, поняла, что провизии не хватит на завтра. Девушка подозревала, что Макс ночью прихватывает себе кое-что из продуктов. Но все, чего она хотела, так это с честью выдержать выпавшие на ее долю испытания, дабы не осрамиться перед сварливым стариком и избежать тем самым его осуждающего взгляда.

После привала они снова побрели. Тропа вела их вниз, в долину реки Отцль. Снег здесь почти весь растаял, и идти приходилось по жидкой грязи. У Фриды болели мышцы на ногах, и утешало ее лишь то, что было теперь не так скользко. Они все чаще пересекали дороги для вывоза леса и горные тропы, одни из которых шли на север, другие – на юг. Выйдя на дорогу, уходившую в нужном направлении, они, поразмыслив немного, отвергли ее: если она где-то неподалеку кончается, то ими был бы потерян зря целый день. Это не столь уж сложное уравнение, но Фрида все же была рада тому, что не ей одной пришлось решать его.