«Мне намедни сказали нечто столь неприятное, что я не стала бы об этом упоминать, если бы вы не приказали мне сообщать вам все, что по какой бы то ни было причине произведет на меня впечатление в моем новом доме. Сера, горничная Уоны, большая сплетница, сказала мне прежде чем я успела ее остановить, что мистрис Сильвестер после смерти маленькой Джерелдины сказала модистке, что, если она сошьет ей траурное платье, которое будет ей не к лицу, то она вовсе не будет носить траура! Тетушка, можете ли вы удивляться, что мистер Сильвестер принимает страшно мрачный вид, когда говорят о его дочери? Он любил ее, а мать занималась платьем, между тем как его осиротелое сердце разрывалось! Признаюсь, теперь, я не могу чувствовать прежнего снисхождения к причудам модной красавицы. Ее гладкое белое лицо заставляет меня дрожать, оно, вероятно, никогда не краснело от восторга от невинных улыбок ее ребенка».

«Мистер Сильвестер очень вежлив к кузине Уоне и исполняет ее желания во всем. Но будь я на ее месте, мое сердце разорвалось бы именно от этой вежливости. Но она требует формальности даже от прислуги. Я никогда не видала, чтобы она целовала мужа или даже клала руку на его плечо. Но я заметила, что он ухаживает за ней в те минуты, когда сам бледен от усталости, а она томно нежится перед камином в своем будуаре».

«Какой благородный человек мистер Сильвестер! Мистер Тёрнер говорил о нем намедни и уверял, что никто из его прихожан не делает для бедных столько добра. «Он особенно интересуется молодыми людьми, — прибавил пастор, — и всегда оставит свои собственные дела, чтобы помочь или дать им добрый совет». Я знала, что мистер Сильвестер добр, но энтузиазм мистера Тёрнера что-то необыкновенное. Он, очевидно, восхищается мистером Сильвестером столько же, как и все другие любят его. И он не один. Почти каждый день я слышу какие-нибудь лестные замечания о характере или способностях моего благодетеля. Даже мистер Стьюйвесант, так редко обращающий внимание на нас девушек, раз прервал разговор Сисилии со мной, чтобы спросить, здоров ли мистер Сильвестер. «Мне он показался сегодня бледен, заметил он своим сухим, но довольно дружелюбным тоном, а потом прибавил: Он не должен заболеть, он слишком для нас драгоценен». Это много значит со стороны мистера Стьюйвесанта, и это доставило очевидное удовольствие мистеру Сильвестеру, когда я передала ему вечером. «Мне приятнее заслужить похвалу от этого человека, чем от кого бы то ни было, — он, это человек сурового старинного рода, и заслужить его похвалу делает всякому честь». Я не сказала ему, что слышала также, как мистер Стьюйвесант заметил однажды в разговоре со своими другом, что Эдвард Сильвестер единственный спекулянт, к которому он чувствует безусловное доверие. Мне всегда как-то неприятно слышать, когда мистера Сильвестера называют спекулянтом. Притом, с тех пор как он начал работу с регулярными операциями».

«Мистер Сильвестер вернулся сегодня домой с ужасным выражением на лице. Мы стояли тогда в передней, и он прошел мимо нас, даже не кивнув головой, как будто не видал. Даже Уона изумилась и посмотрела ему вслед с беспокойством, какого я никогда не замечала в ней прежде, а я почувствовала то самое неприятное чувство, которое испытываю иногда, когда он вдруг подходит ко мне по выходе из своей таинственной комнаты наверху или остановится среди самого веселого разговора, чтобы задать мне вопрос, совершенно не подходящий к делу и по большей части грустный. «У него сегодня была какая-то тяжелая потеря», — сказала его жена, глядя на красивые комнаты с таким взглядом, какой только может бросить мать на лицо больного ребенка. Но я была уверена, что она не поняла его огорчения, и хотела было бежать за ним, как вдруг он остановился возле статуи Роскоши, стоящей на лестнице, посмотрел на нее необыкновенно пристально и вдруг с гневом поднял руку, как будто хотел сбросить ее. Уона с ужасом схватила его за рукав, но он прошел мимо, и потом мы услышали, как он запер дверь своей комнаты. Придет ли он обедать? Она думала, что нет, а я думать не смела. Все-таки я почувствовала большое облегчение, когда увидела, что он вошел в столовую с тем бесстрастным выражением, которое он принимает иногда, когда Уона начнет свою светскую болтовню. «Это ничего», — прочитала я в глазах Уоны, когда он, вежливо сославшись на усталость, вдруг вышел из-за стола до десерта. Я не слышала, о чем она спросила его; но ответ его ясно дошел до моих ушей из библиотеки, куда они оба ушли.

«В этом ничего нет интересного для тебя, Уона. Благодарение Богу, что ты не всегда знаешь, какой ценой покупается роскошь, которую ты так любишь». А она и не вздумала вскрикнуть: «О, никогда не плати такую цену за мои радости! Я скорее согласна питаться черствым хлебом и жить на чердаке». Нет, она промолчала, а когда через несколько минут я пришла к ней в библиотеку, я нашла ее обычно бесстрастной, с ледяной улыбкой, обдающей холодом мое сердце, так что я не имела сил заговорить. Но тяжелее всего было слышать, как мистер Сильвестер вернулся домой в одиннадцать часов — и ушел наверх, не пожелав мне по обыкновению спокойной ночи. Для меня это было такое большое горе, что я не могла оставаться спокойной и сошла вниз в надежде, что он вспомнит обо мне и придет. Но вместо этого, как только он увидел меня, тотчас протянул руку, как будто хотел оттолкнуть меня, и скрылся в своей таинственной комнате. Уоны не было дома, она уехала куда-то в гости да, в этот самый вечер она уехала в гости, — и я воспользовалась поздним временем и ушла в свою комнату, где долго не могла заснуть, все представляя себе, как он поднял руку на бронзовую статую. С тех пор эта статуя имеет для меня еще более страшное значение».

Следующая выписка была последняя, прочтенная мисс Белиндой.

«Мистер Сильвестер, кажется, оправился от своего беспокойства. Он уже не избегает меня с тем мрачным и грустным выражением, которое так долго волновало и удивляло меня, но сидит и слушает мой разговор, как будто он может сколько-нибудь утешить этого замечательного и даровитого человека. Уона не примечает перемены, она занята приготовлениями к поездке в Вашингтон, которую ей обещал мистер Сильвестер».

Мисс Белинда спокойно сложила письма и опять заперла их в маленькую шкатулку, потом легла спать. Но утром она отправила к мистеру Сильвестеру следующее письмо:

«Любезный мистер Сильвестер, пока Поола может остаться у вас, но я еще не могу сказать, хорошо ли будет для нее стать вашей приемной дочерью. Надеюсь, что вы поймете причину, побуждающую меня к этому решению, остаюсь с уважением ваша

Белинда Анна Волтон».

Прогулка в парке привлекает множество людей. Гладкая дорога занята проезжающими экипажами, развевающимися лентами, перьями, молодыми и старыми, красивыми и безобразными, грустными и веселыми лицами, которые тянутся перед вами длинной и блестящей процессией.

Поола и ее приятельница мисс Стьюйвесант отправились в свежее прекрасное апрельское утро, любовались природой и радовались, что они почти одни. Было рано, и гуляющие еще не появлялись, только смех играющих детей доносился до их слуха в этой лучезарной атмосфере.

— Мы похожи на двух птичек, вырвавшихся из клетки в свою природную среду, — сказала весело мисс Стьюйвесант.

— Мы два странника, бросивших уютный камелек, чтобы осмотреть неведомые области, — ответил звучный голос Поолы.

— Мне кажется, что я могла бы взлететь вон на то маленькое облачко, — продолжала Сисилия, желала бы я знать, как понравилось бы Денди воздушное путешествие.

— Судя по тому, как он надменно держит голову, я сказала бы, что он вполне доволен своим положением. Но, может быть, он гордится той, которую везет.

— Вы хотите соперничать с мистером Вильемсом, Поола?

Мистер Вильемс — белокурый с кроткими глазами джентльмен, пристрастие которого к комплиментам было в настоящую минуту предметом разговоров в светских кругах.

— Только в отношении моего восторга к очаровательной девице, которую я вижу сегодня. Но кто это?