– Ты будешь все время находиться в своей комнате. Она оборудована (это слово она произнесла скорее как обуродована) всем, что тебе может потребоваться. Будешь шуметь, отправишься в карцер.

– Карцер?

– Комната в подвальном этаже, куда помещают строптивых пациенток. Без света и свежего воздуха. После него твоя комнатка покажется тебе дворцом.

Внезапно остановившись, матрона окинула меня взглядом, от которого кровь застыла в жилах.

– Я ничего не повторяю дважды. Не будешь послушной – отправишься в карцер. Без предупреждения. Поняла? Королева здесь я.

От переполнявшего меня страха слова доносились как сквозь толстый слой ваты. Прикусив губу, я молча кивнула.

– Ну вот и твой новый дом, – остановилась она на пороге маленькой темной кельи, из которой несло чем-то гнилым… нет, гниющим.

Матрона втолкнула меня в комнатку, и я замерла посередине в тошнотворном оцепенении, стараясь дышать через рот.

Пол был покрыт клеенкой. У стены, под зарешеченным окошком, до которого невозможно было дотянуться, стояла узкая металлическая койка, покрытая серым шерстяным одеялом. В углу – жестяной горшок, стены испещрены какими-то коричневыми полосами.

Матрона вышла, хлопнув дверью с такой силой, что мне показалось, будто меня ударили хлыстом. Внутренняя сторона двери была сплошь покрыта буквами и линиями, и я, проведя по ним рукой, подумала о женщинах, живших в этой комнате до меня.

Но я все еще не плакала.

Раньше я считала, что день свадьбы был худшим днем в моей жизни. Мне казалось, что на свете не может быть ничего хуже, чем покинуть Харевуд. Сейчас же я продала бы душу дьяволу, чтобы хоть на минуту оказаться где угодно, лишь бы не в этом заточении.

Я никак не могла поверить в то, что все это было делом рук Виктории. С каждым ударом сердца в моих ушах звучало лишь одно слово – предательница.

Сев на краешек жесткой койки, я обхватила себя руками. Что же мне делать? Матрона упомянула доктора. Мне надо поговорить с ним и объяснить, что случилось. Объяснить тихо и спокойно, и он непременно поверит мне. Он должен мне поверить!

Утром, как только взойдет солнце, я попрошу перо и бумагу и напишу письмо отцу, который, несомненно, потребует моего немедленного освобождения. Потом еще одно письмо Уиффи с объяснениями того, что сделала Виктория.

И еще одно – Джеку.

Эти мысли успокоили меня.

Как бы отец ни относился ко мне, он не позволит, чтобы со мной обращались подобным образом, Уиффи использует все свое влияние, чтобы вытащить меня отсюда, а Джек перевернет каждый камень от Нью-Йорка до самого западного побережья и непременно отыщет меня.

Итак, я поговорю с доктором, и он поймет, что произошла ошибка. Что это несправедливое обвинение. Если я все как следует объясню, он все поймет.

Упав на койку, я наконец позволила себе заплакать и плакала, пока пробивающееся сквозь крошечное окошко пятно света не переместилось с грязной стены на сырой потолок.

А потом поплакала еще немного.

Всю первую ночь я пролежала без сна на тоненькой, наполненной соломой подстилке, служившей мне матрацем, отбиваясь от вшей и прислушиваясь к голосам других женщин, беспрестанно бормочущим или напевающим что-то невнятное.

Толстые стены приглушали их голоса, но вопли и стоны не прекращались ни на минуту. В открытом окошке под потолком свистел ветер. Из окружающего приют леса доносился визг лисиц, а по дороге грохотали колеса экипажей, напоминая мне о том, что земля продолжает вращаться.

Лязгнул отпираемый засов, и в дверях появилась вчерашняя матрона, лицо которой в окружающем ее ореоле света выглядело особенно зловещим. Заметив, что я вздрогнула, она ухмыльнулась.

Сев на краешек койки, я попыталась поправить волосы. Не имея ни гребня, ни заколок, я расчесывала их растопыренными пальцами и приглаживала смоченными слюной ладонями. Кожа была соленой, под ногти набилась грязь, глаза чесались от пыли. Понимая, что принятие решения о моей нормальности будет в первую очередь зависеть от того, как я выгляжу, я расправила плечи и напялила на лицо маску прилежной ученицы.

В глазах матроны читалась настороженность, словно она имела дело с диким животным, готовым в любую минуту наброситься на нее.

– Возьми горшок и ступай на завтрак.

Я встала. Вздернув подбородок и расправив плечи, сделала глубокий вдох.

– Мне нужно сегодня утром встретиться с врачом. И с тем, кто всем здесь распоряжается.

– Замечательно, – уголки губ матроны опустились. Голос ее был спокойным, но глаза смотрели настороженно.

– Я хочу объяснить, что произошла… – Что: ошибка, предательство? – Случилось недопонимание. Мне очень нужно поговорить с доктором, который с легкостью поймет, что со мной все в порядке.

– Неужели? – произнесла она, передразнивая мой британский акцент.

– Да. Произошла ошибка…

– Достаточно, – прервала она меня. – Если мы будем выслушивать все ваши бредни, мы сами станем сумасшедшими. Ступай вниз.

И она пошла вперед, показывая тем самым, что разговор окончен.

Пахнущий гнилью, экскрементами и смолой сквозняк трепал мои обрезанные волосы. Со временем я привыкла к этому запаху, но в то утро у меня на глазах выступили слезы.

Сгорая от стыда, я взяла в руки горшок и накрыла его юбкой.

– Поторапливайся, – послышался снизу голос матроны.

Я глянула через перила. Женщины в таких же грязных серых платьях выстраивались в очередь, держа в руках ночные горшки, лица их были скрыты длинными полями чепчиков.

– Стэнли! – закричала матрона, и звук знакомого имени был для меня словно удар хлыстом. – Не заставляй себя ждать! Все хотят получить свою ложку супа.

– Иди вперед, – чья-то грубая рука толкнула меня в спину. – Мы не собираемся из-за тебя пропускать свой завтрак.

Думая о ступеньках и горшке в руках, я чуть не споткнулась и схватилась за липкие перила. С пылающим лицом я спускалась под холодными, оценивающими взглядами женщин, лица которых не сильно отличались от тех, что я встречала в бальных залах Нью-Йорка и Ньюпорта. Но ведь я находила общий язык с дамами из высшего общества, значит, как-нибудь управлюсь и с этими.

Я встала в очередь за крошечной женщиной, затылок которой с трудом доставал мне до подбородка. Обернувшись, она глянула на меня, злобно приподняв верхнюю губу, и прищур ее глаз заставил меня похолодеть.

Мы медленно продвигались вперед через двор, опорожняя горшки в зияющую посреди него яму, и мое чувство стыда вскоре сменилось отвращением. В воздухе стоял густой запах мочи и экскрементов, и, как я ни старалась, мне с трудом удавалось сдерживать приступы подступающей к горлу тошноты. Я приложила тыльную сторону ладони ко рту, из глаз полились слезы. Как я ни сдерживалась, меня все же вырвало под хриплые крики и издевательский смех окружающих.

Кто-то с силой толкнул меня в плечо.

– Смотри под ноги, – рявкнула женщина, на которую я налетела, и толкнула меня в противоположную сторону.

Я упала на колено, стараясь не уронить горшок. Со всех сторон на меня сыпались насмешки и оскорбления.

– Тихо! – прикрикнула на них матрона, и смех мгновенно стих. – Хватит! – повернулась она ко мне, словно это я была во всем виновата. – Тебе придется это убрать.

Отведя взгляд от отвратительного месива, я, пошатываясь, поднялась на ноги. Эти женщины хотели проучить меня, но я не дам им такой возможности. Я опустилась уже так низко, что падать дальше было просто некуда.

– Конечно, – ответила я, вытирая руки о шершавый подол платья. – У вас есть какая-нибудь тряпка?

– Тряпка! Тряпка! – принялась кривляться одна из женщин.

– Молчать! – прикрикнула матрона, и снова, как и в прошлый раз, мгновенно воцарилась тишина. – Не умничай, – снова повернулась она ко мне. – Ты все равно окажешься в проигрыше.

Я сжала челюсти, собираясь обязательно рассказать тому, кто всем здесь распоряжается, о ее грубости.