Кузина Уона, с которой я, конечно, говорила о мисс Стьюйвесант, желала, чтобы я сошлась с ней поближе, но я знала, что мне нет никакой надобности стараться сделать это, наша дружба должна окрепнуть сама по себе без всяких усилий с моей стороны. Так оно и вышло. Мы теперь с мисс Стьюйвесант хорошие друзья, и я чувствую, что источник новой радости наполняет мое сердце.
Почему бронзовая фигура Роскоши, украшающая площадку, внушает мне какой-то страх, и мной часто овладевает какой-то трепет, когда я прохожу мимо нее? Я один раз даже оглянулась с испугом, точно кто-то дернул меня за рукав. Это глупость, и я извиняюсь, что упомянула об этом».
«Кузина Уона решила, что я никогда не должна носить цветных платьев. — «Только светло-серое, черное и матовое белое, то что может только выставить с выгодой цвет твоих волос и лица; а голубое или розовое все испортит». Я должна верить ей, потому что никто так, как она, не изучил важный вопрос о нарядах. Она позволяет мне только прибавлять к моему наряду золотые украшения, подаренные мне мистером Сильвестером. Но я думаю более о людях, которых увижу, чем о моем костюме, хотя люблю красивое платье, как фиалка любит свой яркий лиловый цвет».
«Я слышала знаменитого проповедника, и что я скажу? Сначала ничто, кажется, не могло бы разделить моей радости и моего удовольствия. Молодое деревцо, качаемое небесными ветрами, хранит безмолвие, как мне кажется. Но, тетушка, если мое ничтожество заставляет меня трепетать, то оно также заставляет меня чувствовать. Какие врата мысли открыл он мне! Мне кажется, будто мне показали путь, по которому ходят ангелы. Возможно ли, чтоб эти слова произносились каждую неделю в моей жизни, а я не понимала их? Это как будто океан открылся непривычным глазам. Не новые предметы открылись мне, а как будто старые сделались необыкновенно красноречивыми. С каким-то торжественным чувством видишь свои смиренные мысли подхваченными воображением великого разума и унесенными в области, о существовании которых и не подозревали. Я испытывала такую радость, что не могла не спросить мистера Сильвестера, не чувствует ли он, точно весь мир переменился с тех пор, как мы вошли в эти священные двери. Он не ответил мне радостным «да», как я надеялась, и хотя улыбка его была очень ласкова, я не могла не спросить себя с удивлением, какое покрывало иногда спускается между нами».
«Ах, тетушка, как мое сердце стремится иногда к мистеру Сильвестеру! Когда я вижу его сидящим с мрачным лицом среди того, что должно бы радовать и веселить его, я спрашиваю себя, вознаграждает ли приобретенное богатство все эти заботы и хлопоты. Но я замечаю, что он теперь веселее, чем, когда я только что приехала. Уона говорит, что он лишается того меланхоличного вида, который придавал ему такое изящество, но мне кажется, что мы могли бы перенести потерю такого сомнительного изящества ради улыбок, которыми он теперь время от времени одаривает нас».
«Точно будто чья-то рука схватила меня за горло. Кузина Уона говорила сегодня с мистером Сильвестером таким тоном, что сердце мое замерло. А между тем она сказала только: «Делайте как знаете, мистер Сильвестер!» Но как она сказала это! Неужели в языке этих томных женщин скрывается яд? Я всегда думала, что она, по своему беспечному характеру, не может ни чувствовать гнева, ни обнаруживать его, но прыжок змеи тем смертельнее, чем дольше она нежилась на солнце. О! Извините меня, что я делаю такие страшные намеки. Но если бы вы видели и слышали вздох мистера Сильвестера, когда он повернулся и вышел из комнаты!»
«Мистер Бёртрем Сильвестер пробудил мое глубокое участие. Его дядя рассказал мне его историю, которую я не считаю себя вправе повторить, но она возбудила во мне странные мысли и ощущения. Он любит какую-то неизвестную для нас особу, и это окружает его в моих глазах каким-то ореолом, который вы, может быть, найдете фантастическим, но перед которым я считаю себя обязанной благоговеть. Он не знает, что мне известна его история. А я желала бы, чтоб он знал и позволил мне высказать слова, готовые сорваться с моих губ, когда я его вижу и слышу его игру».
«Есть минуты, когда мне хочется вернуться в Гротвель. Это когда кузина Уона возвращается из лавок с дюжиной свертков, или, когда у нее побывает мистрис Фицджеральд или другие такие же светские знакомые. Атмосфера дома после этого становится на несколько часов слишком тяжелою для дыханья. Я должна уйти и освежить голову прогулкой».
«На то место, где висел портрет кузины Уоны, повесили картину Мейсанье; и хотя я не думала, чтобы мистер Сильвестер особенно любил французскую живопись, он кажется очень доволен. Не могу понять, как кузина относится так спокойно к несчастному приключению со своим портретом. Мне кажется, сердце мое разрывалось бы, если бы я видела, что мой муж с удовольствием смотрит на какую бы то ни было чудесную картину, которая заменила бы мой портрет, особенно если бы он был написан, как ее, в то время, как я была невестой. Я иногда спрашиваю себя, так ли священны эти дни в воспоминаниях мужа и жены, как я воображала».
«Отчего кузина Уона никогда не говорит о Гротвеле, и отчего, если я упомяну о нем, она опускает глаза, а по лицу мистера Сильвестера пробегает тень?»
«Мне кажется, судя, по вчерашним словам, мистера Сильвестера, что он, должно быть, испытал какую-нибудь ужасную неприятность в своей жизни. Мы ходили по палатам больницы мисс Стьюйвесант, мистер Сильвестер и я, — когда кто-то возле нас произнес это известное выражение: «О! Заживет, только шрам останется навсегда»… — «Это обыкновенная поговорка, — заметил мистер Сильвестер, — но как она справедлива, и, понять ее может только тот, кто носит этот шрам».
«Может быть, это одно воображение или результат усиливающейся привязанности с моей стороны, но мне кажется, что мисс Стьюйвесант становится милее и любезнее при каждом новом моей встрече с ней. Она кажется мне похожей на храм, где горит священная лампада. Даже ее молчание красноречиво, а еще она никогда не бывает рассеянна, и всегда весела. Но это веселость без блеска, это тихий свет, который восхищает вас, но никогда не изумляет. Я встречаю много милых девушек в обществе, но ни одна не сравнится с ней. Она для меня белая лилия, освещаемая лунным сиянием».
«В доме есть тайна, как Уона называет комнату наверху дома, куда мистер Сильвестер удаляется, когда желает быть один. И действительно, это походит на комнату Синей Бороды в том отношении, что мистер Сильвестер запирает ее на ключ и не позволяет никому входить туда, даже свой жене. Слуги уверяют, что никто, кроме него самого, не переступал за порог этой комнаты, но я этому не верю. Уона там не была, но, наверное, есть же какой-нибудь доверенный человек, который смотрит за мебелью. Я как и все женщины, не могу сдержаться от любопытства к месту, так старательно оберегаемому; однако что увидали бы мы, если бы двери отворились? Кабинет, наполненный книгами, которые он не хочет перекладывать с места на место, или роскошную комнату, оборудованную всем необходимым для отдыха и спокойствия, когда он приезжает домой утомленный делами?»
«До сегодняшнего дня я никогда не видела мистера Сильвестера рассерженным. В какой-то забывчивости он уехал из дома, не заперев дверь своей тайной комнаты, и, хотя вернулся немедленно, хватившись ключа в кармане, он едва успел помешать кузине Уоне войти в ту комнату, которая до сих пор всегда казалась священной для всех. Я не была при том и, разумеется, не слышала, что было сказано, но видела мистера Сильвестера, когда он выходил, и этого было достаточно, чтобы показать мне, как он недоволен. Она уверяет, что он оттащил ее от двери, как будто там была чума… — «Я не ожидаю найти там пять красавиц жен, повешенных за шею, — сказала она с принужденным смехом, — но я все-таки увижу эту комнату, хотя бы только для того, чтобы установить мои права как хозяйки дома».
«Теперь мне как-то не хочется увидеть эту комнату».
«Меня особенно поражает в мисс Стьюйвесант то, что как ни приятно ей, по-видимому, встречаться со мной, она никогда не приезжает ко мне в дом мистера Сильвестера. Меня давно это удивляло, но я ничего не говорила. Однако, получив от нее второе приглашение навестить ее, я упомянула об этом так деликатно, как могла, и очень смутилась, заметив, как серьезно приняла она мой упрек. «Я не могу объяснить, — прошептала она с замешательством, — но дом мистера Сильвестера закрыт для меня. Вы не должны приглашать меня к себе или ожидать, что я буду бывать на приемах мистера Сильвестера. Я не могу. Достаточно ли будет этих слов для моего нежнейшего друга?» Я не знала, что отвечать, но осмелилась спросить, не удерживает ли ее какое-нибудь обстоятельство, которое делало бы для меня неловким искать ее общества и пользоваться удовольствиями, которые она постоянно предлагает мне. Она ответила мне отрицательно с таким веселым видом, что я совершенно успокоилась. Таким образом, дело было решено. Наша дружба избавлена от этикета, и я пользуюсь обществом мисс Стьюйвесант, когда хочу. Завтра мы поедем первый раз в парк, лошади куплены и, к удовольствию кузины Уоны, нанят грум».
