Громов дописал донесение при последнем свете. Буквы вышли ровные. Он это отметил и остался доволен: руки после боя иногда врут, а у него не врали.

«Атака противника силой до батальона пехоты с четырьмя танками отбита. Один танк уничтожен бутылками с горючей смесью, один подбит артиллерией. Потери роты уточняются».

Уточнять он не любил. Уточнять значило ходить по окопам и спрашивать фамилии у тех, кто живой.

Громов сложил листок и посмотрел туда, где у насыпи всё ещё чадил танк. Дым поднимался прямо, ветра не было.

Старшину Климова он принял вместе с ротой в марте. Хозяйство у старшины стояло образцово: ни одной недостачи, портянки по нормам, каша вовремя. Люди его боялись и за спиной звали Языком. Громова это устраивало. Старшине не обязательно быть любимым. Старшине обязательно быть точным.

Сегодня Громов увидел в бинокль то, чего прежде не замечал.

Старшина крикнул Жуку, и Жук повернул пулемёт. Сразу. Не глянул ни на Рябухина, ни на ротного. Месяц назад Жук на любое слово Климова сначала смотрел на Рябухина. Рябухин кивал или не кивал. Этого никто не замечал, кроме Громова, а Громов замечал всё, потому что так его учили.

И пары. Бойцы сидели в щелях и не вставали, пока танк не прошёл мимо. Громов знал, чего это стоит. Про вчерашний бой у соседей старшина доложил: двое выскочили раньше времени и легли там же, у бруствера. Сегодня никто не выскочил.

Где старшина этому научился, Громов не знал. Мотокружок Осоавиахима объяснял мотоцикл и ничего больше. Может, на каких-то курсах. Может, старшина читал больше, чем показывал. Громов перебрал варианты и решил, что ему это не нужно. Человек не обязан рассказывать ротному всё. Ротному нужно, чтобы танк горел у насыпи. Танк горел.

Громов поймал себя на том, что тянется к вороту. Застёгивать больше нечего. Громов поправил ремень.

По ходу сообщения, пригнувшись, бежал Чижов. Остановился, отдышался и выпалил. Голос на этот раз был свой, без всякой ротной интонации, и срывался на каждом слове:

— Соседа смяли, товарищ лейтенант. Танки прошли к Масловичам. Приказ полка: отход на рубеж Паперня — Караси. К полуночи. Пятая рота прикрывает батальон, уходит последней.

— Понял. Повтори.

Чижов повторил. Слово в слово, только тише.

— Беги к комбату. Скажи: пятая поняла.

Чижов убежал. Громов развернул свою затёртую на сгибах карту. Паперня лежала километрах в семи позади. Караси левее. Между ними ровное поле и одна дорога. Немцы на этой дороге окажутся к утру, если не раньше.

Старшина подошёл сам, без вызова. Один рукав гимнастёрки был в крови — чужой, судя по тому, как свободно он двигал рукой.

— Отходим, — сообщил Громов. — Паперня — Караси. Мы последние.

Старшина кивнул. Посмотрел на насыпь, на поле, на темнеющую дорогу. Открыл рот.

— Взводы снимаются по одному, — не дал ему сказать Громов. — Сначала третий, потом первый. Второй держит, пока те не уйдут. Жук с пулемётом остаётся на насыпи последним, десять минут. Потом догоняет. Рябухин с ним.

Старшина закрыл рот. Громов отметил это с удовольствием, которого тут же устыдился. Мальчишество.

— Раненых много?

— Шестеро. Двое тяжёлых. Один в живот.

— Кто дойдёт — с ротой. Остальных — к Бурову, он их в медпункт. Раненного в живот везите сами, на вашем трофее. В коляске хоть лежать можно. Второго тяжёлого — на повозку. Медпункт батальона в Паперне, у конторы. Сдадите и найдёте нас у Карасей, на развилке.

— Есть.

Старшина повернулся уходить. Громов хотел спросить его ещё про дорогу. Ровное поле, одна дорога, ночь короткая. Что бы старшина сделал на его месте? Вопрос сложился целиком. Громов его не задал. Командир роты здесь он.

— Климов.

Старшина обернулся.

— Пары хорошо сработали, — похвалил Громов.

И сам удивился.

— Долгов бросал, — ответил старшина. — Шилов докинул.

И ушёл в темноту.

Одного легкораненого Мохов отправил со взводом: идти тот мог. Остальных троих принял Буров.

Мотоцикл завёлся со второго раза. Раненного в живот положили в коляску на плащ-палатку. Звали его Сидорчук, фамилию Климову подсказал санинструктор Мохов. Сидорчук молчал, только дышал коротко и часто. Лопоухий сел позади Климова и вцепился здоровой рукой ему в ремень.

— Держись крепко. Упадёшь — останешься, я не замечу.

— Не упаду, — пообещал лопоухий.

Фамилия его Тихонов, это Климов тоже узнал от Мохова.

Фару Климов не включал. Ночь в конце июня короткая и серая, дорогу видно и так. Дорога уходила к Паперне, и по ней уже ехало всё, что могло ехать. Повозки, лошади в мыле, пушка на конной тяге, санитарная двуколка, люди пешком. Над колонной стояла пыль, белая даже ночью.

Климов вёл обочиной, на первой передаче. Мотоцикл подбрасывало. Сидорчук в коляске стонал на каждой кочке, и Климов старался кочки угадывать. Не всегда получалось.

У одной повозки ездовой обернулся на звук мотора, увидел силуэт и заорал:

— Немцы!

Несколько человек кинулись с дороги в рожь.

— Свои! — гаркнул Климов. — Свои, мать вашу! Трофейный!

Из ржи выругались. Ездовой хлопнул вожжами и сказал что-то неласковое про трофейщиков, которые пугают честных людей. Климов не стал спорить — в чём-то ездовой был прав.

Паперня встретила темнотой и собачьим лаем. Контору нашли по фонарю. У крыльца висела «летучая мышь» с низко опущенным фитилём. На крыльце и на траве у крыльца лежали люди. Много. Пахло карболкой, кровью и махоркой.

Климов заглушил мотор. Из дверей вышла женщина в гимнастёрке с закатанными рукавами. Рослая, широкая в плечах, волосы под пилоткой убраны. Огляделась и сразу пошла к коляске.

— Что у вас?

Голос низкий, спокойный. Таким голосом хорошо говорить с лошадьми и с ранеными.

— Живот, — сказал Климов. — Осколок. Часа два назад.

Женщина наклонилась над Сидорчуком, отвернула край плащ-палатки, посмотрела. Секунд десять, не больше.

— Кравец!

Из конторы выбежал санитар. Женщина показала на Сидорчука:

— Этого на стол. Первым.

Сидорчука унесли. Женщина повернулась к лопоухому, взяла его руку и повертела под фонарём.

— Кто перевязывал?

— Я, — сказал Климов.

— Туго. — Она ослабила виток. — Но правильно. Посидите тут, боец, вас позже.

Тихонов сел на крыльцо, бледный, и привалился к перилам.

Женщина вытерла руки о полотенце, висевшее на гвозде, и только теперь посмотрела на Климова. Прямо, чуть снизу вверх.

— А у вас что?

— Ничего.

— А ухо?

Ухо. Корка засохшей крови у Климова так и осталась со вчерашнего дня. Умыться он умылся, а про ухо забыл.

— Вчерашнее. Контузия.

— Сядьте.

— Мне в роту, товарищ…

— Военфельдшер Зорина. Сядьте, старшина. Тридцать секунд.

Климов сел на ступеньку рядом с Тихоновым. Зорина сняла фонарь с гвоздя, повернула ему голову к свету. Пальцы у неё оказались сильные, жёсткие, но не грубые. Она осмотрела ухо, потом зрачки, потом заставила проследить глазами за пальцем.

— Звенит?

— Меньше.

— Тошнит?

— Вчера тошнило.

— Голова?

— Гудит.

— Свежей крови не вижу, — сказала Зорина и вернула фонарь на гвоздь. — Но ухо надо толком смотреть, с инструментом. Начнёт кружиться голова или двоиться в глазах — придёте ко мне. Сами. Не дожидаясь, пока принесут.

— Если будет куда прийти.

— Я найду куда, — сказала Зорина таким тоном, что спорить расхотелось.

Тело ничего про неё не сказало. Ни имени, ни тепла, ни занозы. Новый человек. Может, из мобилизованных: ещё неделю назад районная больница, а теперь вот она здесь. На полигоне медики говорили с Климовым тем же тоном. Видимо, это у них не меняется никогда.

Во двор, скрипя, въехала повозка. Лошадь фыркнула, учуяв кровь. Буров слез с передка, не торопясь, и откинул с кузова плащ-палатку.

— Анна Сергеевна, ещё трое. Двое ходячие, третий нет.