На лугу, вдоль насыпи, лежали лошади. Много. Больше, чем Буров видел за всю жизнь в одном месте. Одни ещё шевелились, другие нет. У перевёрнутой пушки упряжка из шести лежала вся, как стояла, в постромках.

Буров смотрел на них и не мог отвести глаз. Людей ему тоже было жалко. Но люди хотя бы знали, за что.

— Фёдор Ильич, — окликнула его Зорина из кювета. — Помогите. Тут ноги.

Буров пошёл помогать.

Налёт кончился так же внезапно, как начался. Девять самолётов собрались над лесом и ушли на запад, ровно, строем. Тишина над поймой стояла такая, что слышно было, как кричит раненая лошадь у моста.

Мост стоял. Середину его снесло: два пролёта лежали в воде, торчали обломанные сваи. По краям горело. Переправа встала.

Климов спустился в пойму бегом. Нашёл повозку Бурова в ивняке, целую. Гнедую с пилоткой на глазах держал Власов. Раненые в повозке были живы. Ящик лежал под соломой, нетронутый.

Самого Бурова он нашёл у санитарной повозки. Буров в одной нательной рубахе, в крови по локти, держал раненого, а Зорина накладывала жгут.

— Живой, — выдохнул Климов.

— А то ж, — проворчал Буров, не поднимая головы. — Ты ж велел. Вправо, в ивы.

— Ты не в ивы побежал. Ты к насыпи побежал.

— Это я потом. Сначала в ивы.

Зорина затянула жгут и подняла голову. Лицо у неё было в копоти, на щеке длинная царапина.

— Он кухню вытащил, — объяснила она старшине. — Обе лошади. А мою… мою уже не вытащить было.

Пахомов стоял рядом со своей кухней, держа обеих лошадей под уздцы. Лошади смирно стояли с закрытыми глазами. Пахомов посмотрел на Бурова, потом на свою кухню, потом снова на Бурова.

— Фёдор, — хмуро сказал Пахомов. — У кухни… это. Ставь свою гнедую где хочешь. Хоть в котёл.

— В котёл не надо, — серьёзно ответил Буров. — Она мне ещё нужна.

К вечеру с моста сняли убитых. Сапёры полка ходили по обломкам и качали головами. Комендант переправы с пистолетом охрип и больше не бегал.

Приказ передали в шестом часу: сапёры чинят мост до утра, полки переправляются ночью, кто как может. Второму батальону — тыловой отряд, прикрывать переправу с запада и потом догонять.

Громов отозвал старшину в сторону, в ивняк, подальше от людей. Достал немецкую карту, но не развернул. Подержал в руках.

— Я у вас ещё под Паперней хотел одну вещь спросить, — проговорил он. — Не спросил. Тогда не время было.

Климов насторожился. Под Паперней, после боя с танками, Громов на него смотрел долго и странно. Климов тогда ждал вопроса и вопроса боялся.

— Теперь спрошу другое. — Громов посмотрел на него прямо. — Ваше мнение, старшина. Что бы вы сделали на моём месте?

Климов помолчал. Посмотрел на реку, на разбитый мост, на пойму.

— Мост до утра не починят, товарищ лейтенант. А если починят, утром его опять разбомбят. Они знают, что мы тут. — Он показал вниз по течению. — Горелов днём ходил к излучине. Там брод. По пояс, дно твёрдое, песок. Повозки пройдут, кухня пройдёт, если толкать.

— А тыловой отряд?

— Тыловой отряд — это приказ, тут спорить нечего. Но обоз и раненых я бы перевёл бродом сейчас, в сумерках. Пока все ждут моста. А роту — следом, когда отпустят.

— А если на том берегу немцы?

— На том берегу дорога на восток. К Сомрам. — Климов помолчал. — Немцы режут дороги, товарищ лейтенант. Всегда дальше, чем мы ждём. Если они где-то и встанут, то там, на дороге. Не у брода.

Громов долго смотрел на него. Потом развернул карту и нашёл Сомры.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Бродом. Обоз и раненых — сейчас. Командуйте.

Громов сложил карту, убрал в планшет и пошёл к роте. Отойдя немного, остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Под Паперней я хотел спросить, где вы этому научились. — Громов застегнул верхний крючок. — Теперь не важно.

И ушёл.

Климов остался стоять в ивняке. Над рекой садилось солнце, красное, в дыму. Пахло гарью, водой и убитыми лошадьми.

Обер-лейтенант Штайнбах смотрел на пойму с водокачки.

Водокачка стояла у совхозной фермы на восточном берегу, в трёх километрах от Месреды, на пригорке. Железная лестница внутри, площадка под самым баком, круглое окно на запад. Из окна в бинокль было видно всё: разбитый мост, луг в белых пятнах убитых лошадей, ивняк, дым.

Хорошая работа, оценил Штайнбах. Лётчики сделали свою. Теперь дело за землёй.

Брандт поднялся по лестнице, тяжело отдуваясь и ругая каждую ступеньку. Протянул командиру лист.

— Донесение от Фогеля. Про ту переправу, на Березине. Я велел написать подробно.

Штайнбах прочёл. Перечитал.

Лейтенант Фогель писал аккуратно. Головной дозор вышел к оврагу на рассвете. Русские пропустили его на мостик и уничтожили на мостике — оба мотоцикла. Мостик был закрыт подбитой машиной. Взвод пошёл в обход полем. Русские держали овраг сорок минут, под огнём миномёта и пушки. Пулемёт русских сменил позицию до того, как по нему ударила пушка. Отошли по сигналу — три выстрела со стороны моста. На мосту оставили прикрытие. Мост сожгли.

Штайнбах опустил лист.

— Голову, — проговорил он. — Не хвост. Голову ударили. И стояли.

— Сорок минут, — подтвердил Брандт. — Под пушкой.

— И позицию сменили до выстрела. — Штайнбах помолчал. — Ушли по сигналу. Прикрытие на мосту.

Штайнбах достал записную книжку, открыл на странице от четвёртого июля. «Опять он». Подчёркнутое «ошибается».

— Это он? — спросил Брандт.

Штайнбах долго не отвечал. Смотрел в окно на пойму.

— Или это не он, — сказал он наконец. — Или он учится.

Брандт подумал.

— Если учится, плохо.

— Если учится — интереснее, — поправил Штайнбах.

Штайнбах записал в книжку несколько строк, мелко и ровно. Потом развернул карту на ящике у окна.

— Танковая группа пойдёт на Сомры, по дороге. Русские оставят у переправы прикрытие, оно пойдёт последним. Танки ударят им во фланг на дороге. — Он провёл пальцем по карте. — Кто уйдёт от танков, уйдёт в лес. Вот этот лес. Выходов из него на восток три. Здесь, здесь и здесь.

— В лес не идём, — догадался Брандт.

— В лес не идём. Встаём у выходов. Три взвода, по взводу на выход. К рассвету.

— Ракета?

— Зелёная.

Брандт хмыкнул и полез вниз по лестнице, ругая ступеньки.

Штайнбах ещё раз поднёс к глазам бинокль. В ивняке у реки, далеко, двигались люди и повозки. Не к мосту. Вниз по течению, к излучине.

Смотрел он долго. Потом опустил бинокль и сделал ещё одну пометку на карте, у излучины.

Бродом пошли в сумерках.

Вода у излучины была тёплая, тёмная, по пояс. Первыми, как велел Климов, пошли повозки. Буров вёл гнедую под уздцы, шагая по воде рядом с ней. За Буровым Пахомов вёл свою пару, за Пахомовым тащили на руках санитарную повозку — без лошади, вшестером, Долгов, Кочетов, Сомов, Кулик, Рыжов и Трошин. Трошин держался за борт брезгливо, двумя пальцами, но держался.

Зорина шла рядом с повозкой по пояс в воде, придерживая раненого, чтобы не намок.

Кухня на середине брода застряла. Колёса ушли в песок по ступицу. Пахомов налёг, лошади налегли, кухня не шла.

Буров передал гнедую Власову и вернулся. Упёрся плечом в задний борт кухни, рядом с Пахомовым. Посмотрел на него.

— Давай, кашевар.

— Давай, ездовой.

Налегли вдвоём. Кухня дёрнулась и пошла.

На том берегу Климов стоял у воды и считал повозки. Все. Раненые все. Лошадей три и одна гнедая.

С востока, со стороны Сомров, донёсся звук. Глухой, ровный, тяжёлый. Моторы. Не мотоциклы — тяжелее. Гусеницы.

Горелов, стоявший рядом, повернул на звук здоровое ухо.

— Танки, товарищ старшина, — невозмутимо сообщил он. — Много. По дороге идут.

Лошадь для санитарной повозки нашёл Власов.

Серая, рослая, артиллерийская, с обрезанными постромками и кровью на холке, она бродила у брода и тыкалась мордой в воду. Хозяин её, видно, остался у моста, вместе с пушкой. Власов подошёл к ней не торопясь, протянул пустую ладонь. Лошадь обнюхала ладонь, вздохнула и пошла за ним.