Через десять минут Мкртчян протянул ему штаны. Кулагин посмотрел на заплату и онемел.

Заплата оказалась кожаная, грубая, пришитая крупными стежками. И самое главное — рыжая, да ещё с шерстью.

— Арсен. Что это? — ужаснулся Кулагин.

— Заплата, — спокойно ответил Мкртчян.

— Она рыжая!

— Корова была рыжая, — объяснил Мкртчян. — Сто лет носить будешь.

Кулагин натянул штаны и попытался глянуть на заплату через плечо, пытаясь разглядеть.

— Красавица, — с чувством произнёс Жук. — Теперь тебя и сзади видно. Издалека.

Рота легла от хохота. Трошин улыбнулся, а Сомов отвернулся, чтобы не видели.

К обеду лес начал редеть. Впереди, за полем, открылась пойма, а в пойме — речка и деревянный мост. К мосту со всех сторон стекались колонны: повозки, пушки, пехота. Месреда.

Над переправой в чистом небе медленно кружили чёрные точки.

Пойма Месреды лежала внизу широкая, зелёная, среди поросших ивняком берегов и лугов. Речка петляла по руслу узкой тёмной лентой. Через речку вёл деревянный мост на сваях, один на всю округу, и к этому мосту со всех сторон стекалась дивизия.

Ехало и шло всё, что могло ехать и идти. Повозки с ранеными, пушки на конной тяге, кухни, обозы, пехота колоннами и без колонн. На спуске к мосту дорога сузилась, и всё это встало. Ездовые орали, лошади храпели, кто-то с красными петлицами бегал вдоль колонны и размахивал пистолетом, но от этого колонна быстрее не шла.

Климов лёг на краю леса и долго смотрел.

Один мост. Пробка в полкилометра. Чистое небо. Немецкие самолёты кружили над поймой с утра, высоко, по двое, и никто по ним не стрелял.

Про Месреду в книжке была одна строчка: пикировщики разбомбили мост, погибло много лошадей. Про людей там писали меньше, чем про лошадей. Видно, лошадей комдив запомнил ярче.

— Товарищ лейтенант, — позвал Климов. — К мосту сейчас не надо.

Громов лёг рядом и посмотрел вниз.

— Приказ — переправляться.

— Переправляться — когда дойдёт очередь. А очередь дойдёт к вечеру. Если рота встанет на спуске, она встанет под самолётами. Здесь, на опушке, нас хоть не видно.

Громов посмотрел на небо, на пробку, на мост. Застегнул крючок.

— Рота ждёт на опушке, — решил он. — Обоз и раненых — к мосту. Комендант переправы пропускает их первыми, так приказано.

С приказом коменданта переправы спорить было нельзя. Климов понимал это и не спорил. Спустился к повозке Бурова.

Буров уже сидел на передке. За его повозкой стояла санитарная, Зориной, за санитарной — кухня Пахомова. Власов держал гнедую под уздцы.

— Фёдор. Если налетят — сразу вправо, в ивы. Не жди, не стой. Сразу.

— Учи учёного, — отмахнулся Буров. — Я под Волмой уже стоял.

— Ящик у тебя в соломе.

Буров на мгновение помрачнел. Оглянулся на солому.

— Помню, Коля. Я про него всю дорогу помню.

Кулагин стоял у санитарной повозки и смотрел на Зорину с видом человека, который сейчас скажет что-то красивое.

— Анна Сергеевна. Разрешите проводить. До моста. Мало ли.

— Не разрешаю, — отрезала Зорина, не поворачивая головы.

— Сиди, Красавица, — посоветовал Жук с опушки. — Тебя с твоей заплатой с самолёта видно. Рыжий зад на зелёном лугу — лучшего ориентира немцу не надо.

Мужики грохнули. Зорина, уже отъезжая, всё-таки обернулась и посмотрела на Кулагина. На заплату. Кулагин покраснел впервые за всю войну.

Повозки тронулись вниз, к пойме, и пристроились в хвост пробки.

Налетели в начале второго.

Сначала Климов услышал звук. Он шёл с запада, низкий, ровный, и сразу за ним, отдельно, тонкий нарастающий вой. Над лесом показались самолёты. Девять. С изломанными крыльями, с торчащими неубирающимися колёсами.

Первый перевалился через крыло и отвесно пошёл вниз. Вой стал невыносимым. Над мостом отделилась от самолёта чёрная точка.

Взрыв поднял воду у свай. Второй самолёт уже падал следом. Третий.

Внизу, в пойме, началось то, чего Климов не видел никогда, даже в кино. Пробка в полкилометра пришла в движение. Лошади вставали на дыбы, рвали постромки, переворачивали повозки. Люди бежали от дороги в луга, падали, вставали, снова бежали. Пушка на конной тяге съехала с насыпи и легла набок вместе с упряжкой.

Пикировщики выходили из пике над самой рекой и уходили на второй заход. Бомбы ложились по мосту, по спуску, по пробке.

Рота лежала на опушке, вжавшись в землю. Кулагин рядом с Климовым сжимал пилотку в кулаке и шептал что-то, похожее на молитву, хотя политрук запрещал. Гуревич лежал с открытыми глазами и не моргал.

Самолёты ушли на третий заход. Кулагин перестал шептать и уткнулся лицом в мох.

— Я тоже, — признался вдруг Гуревич, не отрывая глаз от неба. — Про себя. Политруку не говорите.

— Так вы ж политрук, — растерялся Кулагин.

— Вот именно. Мне потом с собой разбираться.

Климов искал глазами повозку Бурова и не находил. Там, где она стояла, клубился дым.

Буров повернул вправо сразу, как услышал вой. Не потому, что Колька велел — потому что сам знал.

Гнедая рванула в оглоблях, и он повис на вожжах, удерживая. Власов вцепился в узду. Повозка съехала с насыпи в кювет, накренилась, выправилась и пошла лугом к ивняку. В повозке под плащ-палаткой лежали двое раненых. Под соломой лежал ящик.

Сзади грохнуло. Землёй посыпало спину.

Буров сдёрнул с себя пилотку и, не останавливая гнедую, натянул ей на глаза. Гнедая сразу пошла ровнее. Лошадь, которая не видит, боится меньше. Это Буров знал с детства, от отца.

До ивняка оставалось метров пятьдесят, когда он оглянулся.

Санитарная повозка Зориной стояла на насыпи. Её лошадь лежала в оглоблях на боку и билась. Зорина и Кравец стаскивали раненых вниз, в кювет. Зорина тащила одного за ворот шинели, упираясь ногами, и что-то кричала Кравцу.

За санитарной повозкой стояла кухня. Пахомова у кухни не было, Пахомов лежал в кювете и прикрывал руками голову. А пахомовские лошади, обе, вырывались из оглобель и рвались к реке. Одна уже встала на дыбы. Ещё немного, и кухня вместе с лошадьми уйдёт с насыпи под откос, в воду.

— Прокоп! — крикнул Буров Власову. — Веди в ивы! Не отпускай!

И побежал назад, к насыпи.

Колька мальцом вот так же бегал за ним в ночное, через речку, по росе. Падал, вставал и бежал дальше. Отставать не хотел. Теперь Колька лежал со своей ротой на опушке, а бежал Буров. Сам, за чужими лошадьми.

Бегать Буров не любил и не умел. Тело было тяжёлое, сапоги мокрые. Над головой снова завыло, и Буров упал в траву, пока бомба не легла. Легла метрах в ста, у самого моста. Буров встал и побежал дальше.

Пахомовские лошади были молодые, глупые, к бомбам непривычные. Глаза белые, морды в пене. Буров подлез под морду правой, ухватил под уздцы, повис. Лошадь дёрнула головой и протащила его по земле. Буров не отпустил.

— Тихо, — заговорил он ей в ухо, негромко и ласково. — Тихо, дура. Тихо, милая. Ну куда ты? Ну куда? Там же вода.

Левая лошадь, глядя на правую, перестала рваться и встала, дрожа всем телом.

Буров снял с себя гимнастёрку и накинул правой на голову. Перехватил обеих под уздцы. Развернул кухню с насыпи вниз, на луг, и повёл к ивняку. Медленно, шагом, не оборачиваясь. Кухня тяжело переваливалась на кочках, котёл громыхал.

Над головой выли самолёты. Земля вздрагивала. Буров шёл.

У самого ивняка из кювета выбрался Пахомов. Красный, грязный, с ободранной щекой. Посмотрел на свою кухню, на лошадей, на Бурова в нательной рубахе.

— Фёдор… — начал он.

— Держи, — Буров сунул ему повод. — Глаза им закрой. И не отпускай, а то сам себе каши сваришь. На дне речки.

Потом пошёл к санитарной повозке.

Лошадь Зориной уже не билась. Лежала в оглоблях на боку, и вокруг неё натекло. Буров постоял над ней. Достал нож, перерезал постромки. Потом присел и закрыл ей ладонью глаз, тот, что смотрел вверх.