Лет десять назад ему позвонила мать бывшего курсанта, инкассатора, и сказала, что сын успел достать пистолет — он же у вас учился. Сказала это вместо «спасибо».

С края луга сипло позвал Буров:

— Коля! Живой кто?

— Нести надо, — ответил Климов.

Жук встретил их у опушки и посмотрел в сторону мостика.

— Там пулемёт.

— Через десять минут там будет рота.

Жук кивнул и взял Мишкины ноги.

Хоронили в лесу, в километре от луга, когда совсем стемнело. Позади над лугом повисли осветительные ракеты, затарахтели моторы — немцы приехали к мостику. В лес не пошли.

Копали Рябухин и Пашков, в две лопатки, молча и быстро.

Медальон Климов нашёл в кармашке брюк. Отвинтил крышку и вытряхнул на ладонь бумажную ленточку. Кулагин чиркнул спичкой. Ленточка была чистая.

— Не заполнил, — сказал Климов.

— Примета такая, — тихо объяснил Кулагин. — Заполнишь — убьют. Многие не пишут.

— Ничего он не боялся, — отрезал Рябухин, не поднимая головы от ямы.

С волокуши подал голос Гуревич:

— Отчество. Кто знает отчество?

Никто не знал. Климов тоже не знал: тело не подсказало, а сам Мишка ни разу не назвался полностью.

— Егорович, — буркнул Рябухин. — На поверке отвечал. В мае ещё, в лагерях.

Климов достал из планшета листовки Гуревича, нашёл ту, где столбцом шли фамилии, и при второй спичке дописал химическим карандашом: «Долгов Михаил Егорович. Кама. 10 июля, луг у ручья южнее Шклова». Рука вывела буквы крупно, с наклоном влево — почерком, который был у неё до него.

Когда Мишку подняли, из кармана гимнастёрки выпал сложенный листок. Кулагин подобрал его и развернул. Прочёл первую строчку и сложил обратно. Убрал к себе в нагрудный карман и застегнул пуговицу.

Мишкину винтовку взял Пашков. Рябухин бросил в яму первую горсть земли, потом взял лопатку и закапывал сам, никого к яме не подпуская. Буров ножом снял с сосны лоскут коры на высоте глаз — затёс, какие ставят в лесу на меже.

К полуночи снова шли на юг. Горелов впереди шёл теперь один.

Под утро спускались в глубокий овраг с ручьём на дне. Колонна растянулась на склоне, волокушу спускали на руках, задние отстали. Рябухин замыкал. На подъёме он обернулся в темноту и привычно, вполголоса, бросил назад:

— Мишка, не отста…

И замолчал.

Постоял на склоне. Сунул руку за пазуху, туда, где лежало письмо, подержал её там и вынул пустой.

Потом поправил на плече винтовку и полез наверх, догонять своих.

К утру одиннадцатого вышли к болотцу в сосняке и встали на дневку. Дальше идти было некуда: лес редел, и между стволами просвечивали поля.

Второй день почти ничего не ели, зато сосняк стоял на чернике. Ягоду ели лёжа и горстями, не поднимаясь с земли. Кулагин наелся первым, сел и во весь рот улыбнулся Зориной: зубы чёрные, губы синие.

— Ай, красавица! — оценил Жук. — Теперь тебя видно издалека — и спереди, и сзади.

Зорина не улыбнулась: с каменным лицом сидела над Гуревичем. Повязку сняла ещё на рассвете, посмотрела, понюхала и намотала обратно. Лицо у неё при этом не изменилось, и Климов по этой манере уже понимал, что к чему.

— Мне нужна горсть соли, — вполголоса попросила она старшину. — Кипяток и чистая тряпка: бинты кончились. Если не найдём, к завтрашнему вечеру политрук начнёт гореть.

— Будет соль, — пообещал Климов.

— Вот только откуда? — вздохнула Зорина.

Климов посмотрел на поля между соснами.

Горелов ушёл на разведку затемно. Рябухин пошёл с ним: просто встал рядом с Гореловым и всё. Вернулись они к восьми.

— Хутор, — доложил Горелов. — С километр на запад, на самом краю поля. Там хата, сарай и колодец. Немцев нет, зато собака есть.

— А ещё одна баба с детьми, — добавил Рябухин. — Видели, как бельё вешала

— Надо сходить, — решил Климов. — Ты за старшего, — обратился он к Рябухину. — Кулагин со мной.

Рябухин исподлобья посмотрел на него.

— А я зачем? — удивился Кулагин.

— Тебе бабы дверь открывают, — пояснил Климов.

Трошин, сидевший рядом с Жуком, поднял голову.

— Возьмите меня, товарищ старшина, — попросил он. — Я с передвижкой по деревням три года ездил, поэтому меня в деревнях любят. Я им кино привозил.

— А кино у тебя с собой? — ухмыльнулся Климов.

— Нет. — Трошин поджал губы, но не растерялся. — Зато лицо у меня такое — привычное.

Жук хмыкнул. Климов недолго подумал и кивнул.

К хутору шли лощиной, заросшей ольхой. По дороге Климов достал разговорник и отдал Трошину.

— Читай немецкое, только чётко, как написано. А я буду говорить, что это.

Трошин раскрыл книжку, отвел руку подальше и старательно прочитал по слогам, будто титры на заграничной плёнке:

— Во ист? — повторил дважды.

— Где? — перевёл Климов.

— Вер ист? — продолжил Трошин.

— Кто?

— Ви филе?

— Сколько?

Трошин перевернул страницу и с уважением посмотрел на старшину. После этого закрыл книжку пальцем.

— Теперь вы мне. Проверять буду, — попросил Трошин.

— Вер?

— Где, — уверенно ответил Трошин.

— Неправильно, — поправил Климов. — Кто.

Затем повторили ещё несколько раз.

— Странные они, — вздохнул Трошин. — Будто специально путают — вечно у них всё задом наперёд. Если бы я плёнку так заправлял — зрители бы давно ноги поотрывали.

— Лёша, ты им просто кино крути, — посоветовал Кулагин. — А разговаривать с ними не надо.

Климов забрал книжку и пошёл дальше, шевеля губами. Wo? Wer? Wann? Wie viele? Кто, где, когда и сколько?

Если попадётся живой немец, придётся с ним разговаривать.

Хутор стоял на краю поля, под старыми липами. Хата под соломой, рядом сарай и колодец с журавлём. Огород тянулся до самой ржи. На верёвке сушились детские рубашки. Собака, рыжая и лохматая, кинулась с лаем и остановилась, когда хозяйка вышла на крыльцо и прикрикнула.

Хозяйке было не больше сорока, на голове аккуратно повязан платок. Руки загорелые, взгляд тяжёлый. Из-за её юбки выглядывали двое — девочка лет десяти и мальчонка помладше. Оба белоголовые и босые.

Трошин снял пилотку.

— Здравствуйте, хозяйка, — поприветствовал он. — Кино нынче не привёз, извиняй.

Хозяйка посмотрела на него, потом перевела взгляд на старшину и Кулагина.

— Кино, — усмехнулась она. — Нам тут только кина и не хватает. Меня, если что, Агатой звать. Заходите, пока никого, — позвала, оглянувшись на поле.

Мальчонка тем временем обошёл Кулагина сзади и замер. Выждал и дёрнул мать за юбку.

— Мамка! Мамка! А у дядьки на сраке корова!

Девочка засмеялась и прикрыла рот рукой. Агата отвесила сыну подзатыльник, и у неё дрогнули губы. Трошин закашлялся. Кулагин покраснел и прижался спиной к стене.

— Эта корова мне жизнь спасла, — строго сообщил он мальчонке.

Агата хмуро глянула на сына, чтобы тот ничего не отвечал. В хате она выставила на стол полкаравая и сунула Кулагину в вещмешок картошку, сколько влезло.

— И нам бы щепотку соли, — попросил Климов, не забывая про слова Зориной.

Агата высыпала в тряпицу всю соль, что была. Пустую глиняную миску вернула на полку.

— Последняя, — объяснила она. — Ну да ладно, всё равно немцы заберут.

Потом открыла сундук и достала аккуратно сложенную простыню, ещё ни разу не стиранную.

— Приданое — двадцать лет лежит. — Агата протянула её старшине. — Раненым на бинты порвёте. Мой-то тоже где-то с вами, под Минском. В июне крайний раз написал, с тех пор ни слова.

Климов не отказался, молча взял простыню.

Собака во дворе снова залаяла. На этот раз зло и взахлёб. Почти сразу на дороге затарахтел мотор.

— На сеновал, — коротко велела Агата. — Живо.

Сеновал находился над сараем. Лезли по шаткой лестнице, Кулагин последним, с мешком картошки на спине. Климов лёг у щели между досками, колотушку пристроил перед собой, колпачком к руке.