— Ползали?

— Бегал.

— Медленно?

— Быстро.

Зорина помолчала, махнула рукой и ушла под навес. Кравец, проходя мимо с ведром, вполголоса пояснил:

— Это она так прощает, товарищ старшина. Я её третью неделю знаю.

Лапина похоронили у берёзы над рекой, в неглубокой яме, которую за полчаса выкопали втроём. Земля после дождя копалась легко. Буров стоял рядом с гнедой и смотрел на реку. На том берегу, за дымом от моста, ходили немцы. Не стреляли.

Громов подошёл к старшине, застёгнутый до горла.

— Полк перешёл. Пятая последней. Комбат доволен.

— Лапин, — напомнил Климов.

— Знаю. — Громов помолчал. — Отдых два часа. Потом на восток, к Могилёвскому шоссе.

Климов сел на землю. Нога гудела. Он полез в нагрудный карман за бинтом, и пальцы наткнулись на письма матери.

Рябухин сидел поодаль, у стога, где был назначен сбор. Достал из кармана гимнастёрки листок и развернул. Листок промок насквозь. Химический карандаш расплылся фиолетовыми разводами, и ни одного слова было уже не разобрать.

Рябухин долго смотрел на листок. Потом смял и сунул в стог.

Климов отвернулся, пока Рябухин не заметил, что на него смотрят.

К Могилёвскому шоссе вышли к десяти утра. Дождь кончился под утро, и над лесом поднялось жаркое, из-за тумана белое солнце. От гимнастёрок шёл пар. Дорога раскисла так, что повозки шли по обочине, а пехота месила грязь рядом и завидовала лошадям.

Навстречу, с востока, по обочине тянулись беженцы: телеги с узлами, старик с козой на верёвке, женщины с детьми на руках. Шли они молча и на солдат не смотрели. Одна старуха остановилась, долго глядела на Кулагина, перекрестила его и пошла дальше.

— Это она мне, — обрадовался Кулагин. — За красоту.

— Это она тебя отпела, — поправил Жук. — На всякий случай.

Ели в последний раз вчера утром. Сухари кончились у Чарнявки, НЗ съели ещё у Дыи. Кухня Пахомова пятый день ехала где-то сама по себе, и Кулагин уже не ругал Пахомова, а только вздыхал и поминал добрым словом.

— Может, он нас ищет, — предположил Кулагин на привале. — С кашей. Ходит по лесам и кричит: «Пятая! Пятая!»

— Да кашу он ест, — отрезал Жук. — Нашу.

Климов собрал взводных у повозки Бурова. Говорил негромко, чтобы слышали только они.

— С сегодняшнего дня распоряжения только вслух. Бумага на переправе размокла, а у политрука блокнот кончился. Получил приказ — повтори. Передал дальше — пусть повторят тебе.

— А если забудут? — усомнился Кочетов. — Бумажку хоть за пилотку сунешь.

— Бумажку в реке размоет, а головы пока не размывало. Повторишь три раза — не забудешь.

Кочетов пожал плечами. Третий взвод кивнул. Рябухин ничего не сказал, только посмотрел на старшину. Потом повернулся к своим:

— Слыхали? Чижова нет, теперь все Чижовы. Повторяй, Мишка.

Долгов покраснел и повторил.

Около полудня роту догнала санитарная повозка. Из неё, придерживаясь здоровыми руками за борт, слезли двое.

Рябого Серова Климов узнал сразу: левая рука на перевязи, вещмешок, как и прежде, не завязан. Второй, лопоухий и без каски, оказался Тихоновым. Каску он так и не нашёл, зато где-то разжился чужой пилоткой на два размера больше и носил её на ушах.

Серов огляделся, нашёл глазами Кулагина и обрадовался:

— Витя! Дай огоньку.

— Ты где был? — изумился Кулагин. — Мы тебя уже похоронили.

— В медпункте. Огоньку дай.

— Неделю в медпункте, и прикуривать не научился?

— Там не курят, — пожаловался Серов. — Зорина не велит. Говорит, табак кровь портит.

Кулагин протянул спички. Серов прикурил, затянулся и зажмурился от счастья. Тихонов стоял рядом и смотрел на старшину.

— Рука как? — спросил Климов.

— Держит, товарищ старшина. — Тихонов пошевелил пальцами. — Анна Сергеевна сказала — повезло. Ещё бы на палец, и в кость.

— Голову держал низко?

— Держал. Только рука вот выше головы оказалась.

Мужики грохнули. Тихонов покраснел до самых своих ушей, и вышло это так заметно, что засмеялись снова.

Рубеж полку достался у Журовки, где шоссе выходило из леса на открытое место. Шоссе шло по невысокой насыпи, прямое, мощёное, с канавами по обе стороны. Пятая рота легла справа от дороги, вдоль опушки, метрах в ста от насыпи.

Под насыпью Климов нашёл трубу. Широкую, бетонную, для воды из канавы. Пролез в неё на четвереньках до середины. Сухо, только на дне вязкий ил. Над головой метра три земли и брусчатка.

Вылез, посмотрел на шоссе, на свою роту, снова на трубу.

Последние бутылки собрали по взводам. Набралось четыре. Буров вёз их с самых Масловичей в соломе на дне повозки и берёг пуще раненых — раненые хотя бы не бились.

— Кулагин, — позвал Климов. — Иди сюда.

Кулагин подошёл и сразу насторожился.

— Чего я?

— Худой ты. В трубу пролезешь.

— А Долгов?

— Долгов тоже пролезет. Вдвоём пойдёте. Сидите в трубе. Танк пройдёт над вами, вылезаете и бросаете ему в корму. Сзади, на решётку.

Кулагин посмотрел на трубу с большим подозрением.

— А если он над нами встанет?

— Тогда сидите тихо и ждите — ему долго на трубе делать нечего.

Жук, не поворачивая головы от пулемёта, посоветовал:

— Ты её, Красавица, не причёсывай. Ты её кидай.

— Я помню.

— Ты в прошлый раз тоже помнил.

Кулагин сплюнул и полез в трубу. Долгов полез следом с бутылками в противогазной сумке. Сумка звякнула. Изнутри донёсся голос Кулагина, гулкий и обиженный: в трубе, по его словам, было сыро, темно и пахло так, будто здесь до войны жили лягушки.

— Без него хоть тихо будет, — вздохнул Жук.

Вторым номером к нему Климов отдал Серова — Серов мог набивать ленту одной рукой и зубами.

Перед боем Климов прошёл вдоль опушки к Рябухину.

— Пехота с грузовиков ляжет в канаву за насыпью. Бей по канаве. По танку патроны не трать, всё равно без толку.

Рябухин повторил, слово в слово, глядя старшине в переносицу. Потом повернулся и передал дальше по цепи, вполголоса. Слова поползли от бойца к бойцу. С дальнего конца, от Тихонова, вернулось:

— По танку не трать — не услышит!

Тихонов прокричал это так старательно, что пилотка съехала ему на глаза.

Дошло, отметил Климов. С сокращениями, но дошло.

Немцы пошли в третьем часу.

Сначала над шоссе, километрах в двух, поднялась ракета и повисла фиолетовым пятном. Климов проводил её глазами.

Потом показались танки — два. Они без спешки шли по шоссе одной колонной, за ними тянулись грузовики с пехотой. Полковая сорокапятка ударила из леса слева, и головной танк сразу встал. Над ним поднялся дым, сначала белый, потом чёрный. Пехота посыпалась с грузовиков в канавы.

Второй танк обошёл подбитого по обочине, вернулся на шоссе и пошёл дальше, прямо на трубу. Башня поворачивалась, пулемёт бил по опушке.

— Жук, по пехоте, — скомандовал Климов. — Короткими. Ленту береги.

— Берегу, — буркнул Жук.

Трофейный бил короткими, по две-три пули, по канаве за насыпью. Немцы в канаве легли и не поднимались. Серов, прикусив губу, держал ленту одной рукой.

Танк прошёл над трубой. Климов видел, как вздрогнула насыпь. Пятнадцать метров. Двадцать.

Из трубы с ближней стороны вылез Долгов, за ним Кулагин. Долгов чиркнул спичкой о коробок, прикрыв ладонью. Поджёг фитиль и отдал бутылку Кулагину.

Кулагин размахнулся от плеча и бросил. Бутылка ударилась о броню над гусеницей и разбилась. Бензин потёк по борту, вспыхнул и тут же сполз на дорогу.

— Мимо, — выдохнул кто-то рядом с Климовым.

Долгов уже поджигал вторую. Кулагин выхватил её, привстал на колено и бросил второй раз. Бутылка описала дугу и разлетелась точно на решётке.

Над кормой полыхнуло. Танк прошёл ещё метров двадцать и встал. Откинулся люк, из него полезли танкисты. Первого Жук срезал на броне. Второй скатился в канаву и пропал.