— Знаю, товарищ старший сержант.

— Знает он. Ты в прошлый раз тоже знал.

Долгов вжался в землю. Рябухин подвинул ему две колотушки и сам лёг ниже.

Ждали недолго.

Сначала со стороны завода послышались моторы. Мотоциклы. Потом свет, синий, маскировочный. Два мотоцикла, с интервалом метров в сто.

Климов пропустил первый. Мотоцикл прошёл между откосами в двадцати метрах от него и ушёл на север, за Громовым. Климов не стрелял. Следом шёл второй.

Второй вошёл в выемку. За ним, метрах в двухстах, показались ещё огни. Много. Колонна.

Над полем, за спиной у колонны, поднялась зеленая ракета.

Климов смотрел на неё и ждал. Зелёная — значит, сейчас пойдут. Значит, все сейчас смотрят вперёд, на дорогу, на лес, куда ушли русские.

Колонна вошла в выемку. Первые мотоциклы, за ними грузовик, за ним ещё.

Климов отвинтил колпачок. Дёрнул. Бросил под колёса грузовика. Вторую — на откос, где у колонны спешивалась пехота.

Справа, с откоса, бросил Рябухин. Слева Жук ударил из ДП вдоль выемки, сверху, по кабинам.

Выемку затянуло дымом и пылью. Грузовик встал поперёк дороги и загорелся. Мотоциклы позади упёрлись в него, развернулись, легли.

— Отход! — крикнул Климов. — Жук, первым!

Ушли с откосов в лес, в темноту, назад, на юг. Позади горел грузовик, и немцы стреляли в лес наугад, длинными очередями, по верхушкам.

Зелёная ракета, отметил Климов на бегу. И опять два мотоцикла впереди, с интервалом в сто метров.

У берёзы. У ручья. На огородах у мельницы. У опушки, где положили вторую роту. Теперь здесь. Кто-то там, у немцев, давал одну и ту же ракету и выпускал вперёд одну и ту же пару. Кто-то один.

Климов впервые подумал о нём как о человеке. Таких курсантов Климов видел сотни: всё делают правильно, и всё делают одинаково.

Попадётся живой немец из этой роты — надо спросить, кто у них командир. В разговорнике на это была целая страница.

По лесу шли до рассвета. Гуревича волокли на жердях. Гнедая тянула волокушу по корням, Буров шёл рядом и держал её под уздцы. Зорина шла с другой стороны и каждые полчаса проверяла жгут. Ремень Климова она ослабила один раз, на привале, глянув на листовку со временем.

На последнем привале Буров сел рядом со старшиной и долго молчал, глядя на гнедую.

— Серая к людям выйдет, — проговорил он наконец. — Лошадь — она умная. Выйдет к деревне, её возьмут. В хозяйство. Ей ещё пахать.

— Выйдет, — согласился Климов.

— Хомут жалко, — вздохнул Буров. — Хороший был хомут. Артиллерийский.

К утру вышли к краю леса, на высоком месте. Внизу, километрах в восьми, белела в утреннем свете полоса. Днепр.

Между лесом и рекой лежало поле, дорога и две деревни. По дороге шли машины. В деревнях стояли немцы.

На север, туда, куда ушёл Громов, дорога была пуста. Ни своих, ни немцев. Ни звука.

Климов посмотрел на свою группу и пересчитал, хотя считать было незачем.

Рябухин сидел у сосны, жевал травинку. Жук разбирал ДП на плащ-палатке. Трошин подавал ему детали, по одной, не дожидаясь, пока попросят. Кулагин лежал на спине и смотрел в небо. Горелов стоял на краю леса и слушал здоровым ухом. Власов держал гнедую. Пашков сидел рядом с Долговым. Долгов смотрел на Днепр.

Гуревич открыл глаза. Нашёл взглядом старшину.

— Где мы? — спросил он.

— На юге. Отрезаны.

— А Громов?

— Ушёл.

Гуревич помолчал, глядя в небо.

— Ну, — сказал он. — Значит, теперь мы сами по себе.

Над Днепром медленно поднималось солнце.

К восьми утра туман над Днепром сошёл, и открылась низина: поле, дорога вдоль реки, две деревни в садах. По дороге с севера шли машины, по одной, по две. У крайней хаты ближней деревни стоял грузовик, и возле него ходили люди в серо-зелёном.

Горелов пролежал на краю леса с рассвета и вернулся мокрый от росы по пояс.

— В ближней немцы, — доложил он тем же голосом, каким предсказывал дождь. — В дальней тоже. Ездят часто. Днём к реке тут не выйти, товарищ старшина. Ночью тоже не советую.

Климов видел это и сам. От леса до воды лежало восемь километров голого поля с дорогой посередине. Июльская ночь длилась пять часов. С ранеными и волокушей за пять часов до реки не дойти, а если и дойти — что дальше? Плыть, держа Гуревича над водой?

Лес уходил вдоль реки на юг, то подступая к ней, то отходя. Где-то он должен был подойти к воде вплотную.

Гуревич лежал на волокуше под сосной. За ночь политрук осунулся, нос заострился, очки сидели криво. На рассвете Зорина сменила жгут тугой повязкой и вернула старшине ремень.

— Заберите, — велела она. — Без ремня вы на старшину не похожи.

Климов затянул ремень. Гуревич повернул к нему голову.

— Товарищ старшина. Подойдите. И все, кто рядом, тоже.

Подошли Рябухин, Жук, Буров. Кулагин на всякий случай подобрался поближе.

— По уставу старший здесь я, — заговорил Гуревич. Голос у него был слабый, но ровный, учительский. — Младший политрук. Средний политсостав. Только командовать с волокуши я не умею, а как стреляю, вы знаете. — Он перевёл дух. — Поэтому так. Группой командует старшина. Говорю при всех, чтобы потом никто не спорил. Все слышали?

— Слышали, — отозвался за всех Рябухин.

— Хорошо. Тогда я теперь груз. Грузу положено молчать.

— Не умеете вы молчать, Марк Борисович, — усомнился Кулагин. — Вы ж политрук.

— У вас научусь. Вы за две недели научились.

Мужики хмыкнули. Кулагин подумал и решил не обижаться.

Когда старшина уже выпрямлялся, Гуревич поймал его за рукав.

— И ещё. Если станет тяжело — оставьте меня в деревне. У людей. Кто-нибудь спрячет.

Климов присел рядом на корточки. Ответить хотелось тихо, одному Гуревичу. Но ответить надо было при всех, и один раз.

— Не спрячут, Марк Борисович. Найдут. Политрука немцы расстреляют на месте, а с ним и тех, кто прятал. — Климов поправил шинель у него на груди. — Опасный вы груз, поэтому понесём.

Гуревич долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Логично, — согласился он и закрыл глаза.

— Понесём, — подтвердил Кулагин. — Вы лёгкий, Марк Борисович. Одни очки.

— И язык, — добавил Жук.

Буров молча подтянул на гнедой постромки волокуши.

Шли на юг лесом, держась в километре от опушки. Впереди Горелов, рядом с ним Долгов. Горелов ходил широко и бесшумно и слушал здоровым ухом, Долгов смотрел. Глаза у Мишки были лучшие в роте, и Горелов ещё у Смогиловки сам попросил его себе в пару.

Климов шёл следом и смотрел на Мишкину спину. Две недели назад Долгов ходил по лесу громко и всё оглядывался на старших, ждал, что скажут. Теперь Мишка смотрел вперёд, на следующее укрытие, и ложился раньше, чем Горелов поднимал руку.

К полудню доели последнее. У Бурова в мешке нашлись три немецких сухаря, у Кравца — горсть сахара в бумажке, у Трошина — корка, завёрнутая в чистый платок. Делили на всех, раненым и Гуревичу вдвое. Трошин свою корку целиком отдал Ахмедову, а платок аккуратно сложил и убрал.

— Я бы сейчас и тмин съел, — мечтательно поделился Кулагин. — Голый. Без сухаря.

— Тмин у нас в Выселках по выгону растёт, — заметил Буров. — Коровы жрут.

— Значит, коровы понимают. Я теперь тоже понимаю.

— Ты теперь и сзади как корова, — напомнил Жук. — Рыжий.

Кулагин потрогал заплату и промолчал. Возразить на это ему было нечего уже третий день.

Карты у группы не было: немецкая ушла с Громовым. Шли по солнцу и по Горелову. На каждом привале Горелов задирал голову, смотрел, с какой стороны на соснах мох, и молча показывал рукой. За день он ошибся один раз, и то потому, что сосна росла на краю болота и мох у неё был со всех сторон.

— Почтальон, — уважительно объяснил Буров Трошину. — Он и без карты любую хату найдёт. Ему бы ещё письма носить.

— Кому?

— Нам. — Буров подумал. — Нам теперь никто не носит.