— А если будет очень надо? — ухмыльнулся Климов.

— Тогда ползайте, но медленно.

Приказ пришёл в седьмом часу. Дивизия пошла на север вдоль реки, искать другую переправу. Марш ночной, около сорока километров.

Дождь пошёл в девятом. Сначала редкий, тёплый, крупными каплями по пыли. Потом ливануло. Дорога потемнела, а под ногами зачавкало.

Шли без огней. Колонна растянулась по лесной дороге, люди держались за плечо переднего. Гнедая Бурова шла, опустив голову, вода текла с гривы. Буров шагал рядом, держал вожжи и смотрел по сторонам. В повозке лежали двое раненых под плащ-палаткой. Лапин шёл у заднего борта и на каждом подъёме подставлял плечо.

Климов шёл рядом с повозкой. Нога под новым бинтом всё так же ныла.

— Садись, Коля, — кивнул Буров на повозку, не поворачиваясь.

— Дойду. — Махнул рукой Климов и стиснул зубы.

— Дойдёшь, — согласился Буров. — Сорок вёрст на одной ноге. Гнедая не обидится.

— Раненые обидятся, — отозвался Климов.

Буров хмыкнул. Через километр снова произнёс, всё так же глядя вперёд:

— Анна Сергеевна велела класть тебя в повозку, если станешь хромать. Я сказал — не ляжет. Она сказала — тогда пусть держится за борт.

Климов взялся за борт. Стало легче, но говорить об этом он не стал.

Гуревич шёл впереди, протирал очки мокрым платком и надевал обратно. Очки сразу заливало. Кулагин шёл за Жуком и молчал. Жук бережно нёс пулемёт под плащ-палаткой и время от времени проверял, сухой ли замок.

— Сорок километров, — озвучил Горелов в темноту. — Это, считай, мне три участка пройти. Раньше я как раз по три участка в день хаживал. С сумкой.

— Без немцев? — спросил Кулагин.

— Без немцев, — подтвердил Горелов. — С собаками — тоже, знаете ли, не сахар.

К полуночи вышли на высокий берег. Дождь не утихал. Внизу, в темноте, шумела река.

Далеко впереди над рекой поднялась ракета. Белая. Повисла мутным пятном в дожде и погасла. Потом вторая.

Горелов остановился и посмотрел.

— Впереди тоже немцы, товарищ старшина, — сообщил он. — Километров десять.

Громов подошёл сзади, мокрый насквозь и застёгнутый до горла.

— Чарнявка, — сказал он. — Переправа там. Ночью полки будут сбивать немцев. — Громов посмотрел на небо. — Мы в арьергарде. Переходим последними.

— Опять мы, — заметил Кулагин.

— За красоту. — Натянуто улыбнулся Жук. — Я ж говорил.

Батальон мок под дождем и шел дальше, на север. Пятая рота шла последней.

К Чарнявке вышли во втором часу ночи. Дождь так и не перестал. Дорога спускалась к реке размытым откосом, и по откосу, по колено в грязи, ползла колонна: повозки, пушки на конной тяге, люди.

Внизу стоял низкий деревянный мост на сваях. Немцев с него сбили час назад. Об этом говорили два чужих грузовика у въезда, один ещё дымил, и убитые у перил, которых никто не успел убрать. По мосту в темноте шла дивизия. Копыта гремели по настилу, ездовые шёпотом ругались, кто-то внизу у свай кричал, что упала лошадь.

На откосе застряла пушка. Шесть лошадей тянули, ездовые висели на постромках, артиллеристы толкали колёса руками. Пушка не шла. Подошёл кто-то в плащ-палатке, без знаков различия, и хриплым шёпотом пообещал спихнуть пушку в реку, если через пять минут она не уйдёт с дороги.

Пушка ушла через четыре.

— Это кто был? — шёпотом спросил Кулагин.

— Начальство, — определил Жук. — По голосу видно.

Рота сползала по откосу последней. Климов шёл, держась за борт повозки. За сорок километров нога перестала болеть в ране и болела теперь вся, от бедра до пятки. Буров не оборачивался, но гнедую на каждом спуске придерживал.

Посыльный из батальона нашёл Громова у грузовиков.

— Пятая рота — арьергард полка. Держать дорогу с юга, вдоль реки. Переходить последними, по команде. Мост после вас сапёры жгут.

— Когда команда?

— Как полк перейдёт. — Посыльный вытер лицо мокрым рукавом. — Комбат велел: до рассвета.

Громов посмотрел на мост, на колонну, на небо. Небо светлеть не собиралось.

— С юга, — повторил он Климову. — С Березино. Тем берегом.

— Они придут к рассвету, товарищ лейтенант.

Громов кивнул и спорить не стал.

Дорогу вдоль реки Климов прошёл сам, с Гореловым, на полкилометра к югу. Хромал, но шёл. В темноте дорогу выдавала только светлая вода в колеях. Слева берег и река внизу, справа поле, за полем лес.

Метрах в четырёхстах от моста дорогу пересекал овраг: ручей по дну, мостик из брёвен, за ним подъём. Климов постоял над оврагом.

Мостик. Подъём. Опять.

Свой почерк Климов немцам уже засветил: хвост колонны, два пулемёта под углом, отход через три минуты. Значит, сегодня придётся писать другой рукой. Да и задача другая — держать дорогу, пока не перейдёт полк.

— Здесь будем бить голову, — решил Климов. — Не хвост.

— Это как? — не понял Горелов.

— Головных мотоциклистов первыми, на мостике. Пусть встанут.

Горелов подумал своим здоровым ухом.

— Встанут, — согласился он. — А потом пойдут полем.

— Пойдут. Только полем им долго.

У въезда на мост стояла бывшая сторожка, теперь сапёрная будка. Внутри коптилка, мешки с толом и двое сапёров, спавших сидя прямо на этих мешках. Техника безопасности в сорок первом, похоже, ещё не родилась.

Климов сел на ящик, достал из планшета химический карандаш, послюнил и стал писать.

Листки он выпросил у Гуревича ещё на марше. Гуревич, не спрашивая, вырвал из блокнота последние.

— Дальше буду писать на бересте, — вздохнул он. — Как древние новгородцы. Им, говорят, тоже бумаги не хватало.

Климов писал порядок отхода: кто за кем, где собираться на том берегу. Можно было сказать и словами. Только ночью, под дождём, после сорока километров сказанное забывают за десять минут, а записанное хотя бы лежит в кармане.

Громов заглянул в сторожку, когда Климов дописывал второй листок. Сел напротив, на мешок с толом, и покосился на сапёров. Сапёры не проснулись.

— Овраг, — доложил Климов. — Метров четыреста к югу. Мостик через ручей. Жук бьёт головных на мостике, и мостик закрыт. Остальным придётся обходить полем, по картошке. Это полчаса.

— А если они сразу пойдут полем?

— Тогда второй взвод по краю оврага. И Кочетов с бугра у реки.

Громов помолчал.

— У берёзы вы били хвост.

— У берёзы нам надо было оторваться. Здесь надо стоять.

Громов кивнул и поднялся.

— Три выстрела с моста, когда полк пройдёт. Дам сам.

Взводные приходили в сторожку по одному, мокрые и серые от усталости. Кочетов прочёл свою бумажку у коптилки, шевеля губами, кивнул и сунул её за отворот пилотки. Третий взвод забрал свою и ушёл.

Рябухин взял листок не разворачивая. Подержал и протянул Долгову, который стоял у двери:

— Прочти, Мишка. Глаза засыпало.

Долгов повернулся к коптилке и медленно прочёл вслух, по складам там, где карандаш расплылся:

— «Второй взвод. На овраге с Жуком. Отход по трём выстрелам с моста. Раненых первыми. Потом взвод. Сбор за мостом у стога, справа от дороги».

— Ясно, — кивнул Рябухин.

Смотрел он при этом в стену сторожки, мимо коптилки.

Климову вдруг стало стыдно. Резко, жарко, до самой шеи.

На мгновение перед глазами встал плац. Строй. Красное лицо, опущенное над бумагой. Дружный весёлый смех роты. И голос, свой и чужой одновременно, очень довольный собой.

Больше ничего.

Рябухин забрал листок у Долгова, сложил вчетверо, спрятал в карман гимнастёрки и вышел под дождь.

Коптилка трещала. Сапёр у стены проснулся, посмотрел на старшину и снова закрыл глаза.

Стыд был чужой и за чужое. Чувствовать его теперь приходилось Климову. Всего он не понял, но главное понял: Рябухин читает плохо. Прежний старшина когда-то заставил его прочесть бумагу при всей роте, и роту это насмешило.