Климов пошёл дальше, к постам.

За спиной у него ровно и негромко звучал голос Гуревича:

— «…папка на войне. А она смеётся. Она ещё не знает, что это такое…»

Посыльного из батальона ждали ночь, утро и немного обед. К его середине Громов потерял терпение и отправил двоих на поиски. Первый вернулся через час и доложил, что на месте батальонного КП, в сосняке у Журовки, остались только окурки и сломанная катушка от телефона. Второй ушёл на север, к шоссе, но так и не вернулся. К шести утра стало ясно, что пятая рота осталась сама по себе.

Справа гремело. Слева, за лесом, тоже гремело, только глуше и дальше. По шоссе с рассвета шли немецкие машины. В обе стороны, будто немцы сами не знали, где теперь у них тыл.

Громов разложил на борту повозки немецкую карту. На сгибах она протёрлась до дыр, и Селище приходилось на одну из них.

— Батальон должен был выйти сюда, — показал Громов. — Вот к этой деревне. Если вышел, то там.

— А если не вышел? — спросил Кочетов.

— Тогда найдём, где вышел.

Сразу начался спор. Кочетов предлагал идти лесной дорогой.

— А что? Прямо, сухо, уже через три часа будем в Селище, — аргументировал он.

Рябухин хотел идти низиной вдоль ручья.

— На дороге они нас и ждут, — отрезал Рябухин. — Немец ленивый, тоже любит ходить по дорогам.

— Ленивый — это верно подмечено, поэтому немец по дорогам не ходит, а ездит, — поправил Кочетов. — И пешком по ручьям не лазает. Мы по твоему ручью будем ползти до вечера, как утки.

— Зато живые утки, — недовольно заметил Рябухин.

— Утки ему живые… Ты на финской по болотам наползался, теперь всю роту туда тянешь, — вздохнул Кочетов.

Рябухин побагровел и провёл рукой по обожжённой щеке. Громов поднял голову от карты, зыркнул, и оба замолчали.

— Рябухин, — обратился Громов. — Возьмите двоих и проверьте свой ручей до Селища. Посмотрите деревню. Кочетов, вы со своими — дорогу на километр.

Рябухин взял из своего взвода Кулика и Ахмедова. Все вместе не оглядываясь ушли к ручью. Кочетов проводил их взглядом и сплюнул.

Санитарная повозка батальона застряла ещё ночью. Ездовой свернул за пятой ротой, когда дорогу к Журовке перерезали. Теперь батальонный медпункт состоял из одной повозки, Зориной, Кравца и шестерых раненых.

Зорина нашла старшину сама.

— Двое суток прошло, — объявила она. — Ногу.

— Анна Сергеевна, тут люди… — отмахнулся Климов.

— Люди отвернутся, — заявила Зорина так, что все присутствующие отвели взгляды.

Буров, стоявший рядом с гнедой, понимающе кивнул и повёл гнедую в сторону. Шёл медленно и подчёркнуто, всем видом показывая, что его тут нет. Остальные тоже занялись своими делами. Климов сел на передок санитарной повозки и закатал штанину.

Зорина размотала бинт, посмотрела, потрогала края пальцем. Пальцы у неё были жёсткие и сильные.

— Затягивается, — признала она с некоторым удивлением. — Не пойму, как. Вы ничего для этого не делаете.

— Хожу.

— Вы бегаете, ползаете и плаваете. — Зорина взяла чистый бинт.

— Это лечебная физкультура, — ответил Климов.

Военврач с тихим смешком взялась за перевяку:

— Шрам будет.

— Ничего. Мне в ближайшее время не жениться, — заметил Климов больше для проформы.

— А вы уже? — осведомилась Зорина как бы между делом.

Климов не нашёлся с ответом. Он был женат, но в другой жизни. Прежний Климов, судя по письмам, так и не женился. Зорина посмотрела на его лицо, хмыкнула и затянула узел.

— Свободны. — Она кивнула на повозку. — Забирайте своего.

С повозки, придерживая на груди перевязанное плечо, слез Рыжов. Круглолицый, похудевший, с отросшей щетиной. Огляделся и первым делом спросил:

— Каша где?

— Нет каши, — развёл руками Кулагин. — Шестой день нет.

— Как нет? — Рыжов растерялся. — Я же за кашей вернулся. Я её у Волмы не доел.

— Пахомов доест, — утешил Жук. — Он за всех ест.

Рыжов сел на землю и долго, растерянно смотрел на них. Потом достал из кармана сухарь и разломил на четверых.

Немцы появились около девяти. Два мотоцикла и бронетранспортёр выкатились по лесной дороге, той самой, которую хотел проверить Кочетов. Сам Кочетов увидел их первым и успел отойти. Мотоциклы остановились на опушке. Пулемётчики в колясках наугад прочесали кусты длинными очередями.

Рота лежала тихо. Немцы постояли, посовещались, но в лес не пошли. Бронетранспортёр развернулся и двинулся к ручью вдоль опушки.

— К ручью идёт, — забеспокоился Кочетов. — А там Рябой.

— Жук, — позвал Климов.

Жук уже лежал за пулемётом. Он открыл последнюю коробку, вынул ленту и подержал её на ладони. Лента была одна, неполная.

— Это всё, — предупредил Жук.

— Знаю. По мотоциклам, — отдал приказ Климов. — Пусть смотрят на нас, а не на ручей.

Жук ударил. Трофейный отработал последнюю ленту в три длинные очереди. Головной мотоцикл опрокинулся, второй ушёл задом за деревья. Бронетранспортёр остановился, его пулемёт развернулся на опушку и прошёлся по кустам, срезая ветки. Из кустов выбежал мотоциклист с тросом в руке.

— По жадному! — указал Климов и выстрелил сам.

Мимо.

Следом выстрелил Кулагин — тоже мимо. Бронетранспортер сориентировался и загородил мотоциклиста собой. Пулеметчик перешел на короткие,

— Это че, без трофеев⁈ — обиделся Жук.

— Че, новенький хотел? — хохотнул Климов.

Жаль — без трофеев тоскливо.

Мотор взревел, и бронетранспортёр ушёл назад, к шоссе. Мотоциклист утащил за собой на тросе опрокинутую машину. Немцы, похоже, решили, что в лесу сидит больше, чем раньше.

Пулемёт замолчал. Жук отвёл затвор и посмотрел в пустой приёмник.

Сзади, в низине, начиналось болото: кочки, бурая вода и осока по пояс. Жук поднялся, взял пулемёт и пошёл туда. Кулагин двинулся следом, но Жук махнул рукой: мол, лучше сиди.

На краю болота Жук встал на колени и отсоединил приклад. Вынул затвор и долго держал его в руке. Потом размахнулся и бросил. Затвор булькнул метрах в двадцати и ушёл в бурую воду.

Затем Жук вывернул ствол и утопил отдельно, в другой стороне. Короб с пустыми лентами швырнул в осоку. Вернулся с пустыми руками. Сел на своё место и тщательно вытер ладони о штаны.

— Ну? — спросил Кулагин.

— Всё, — ответил Жук. — Хороший был пулемёт. Немцам не достанется.

Кулагин молча полез в повозку Бурова. Из-под брезента показался старый жуковский ДП, который всё это время ехал там, завёрнутый в мешковину. За ним вытащил два диска и положил перед Жуком.

Жук посмотрел на ДП, улыбнулся, взял. Протёр затвор рукавом, щёлкнул, приложился.

— Соскучился, — признался он ДП.

Через три часа Рябухин не вернулся. Через четыре тоже.

Кочетов ходил по опушке и молчал. К исходу пятого часа подошёл к Громову и старшине. Мрачный, с виноватым лицом.

— Я его ручей ругал, товарищ лейтенант, — тихо произнёс Кочетов. — А немцы к ручью пошли.

— Ваш ручей тут ни при чём, — отозвался Громов. — Бронетранспортёр развернулся.

— Всё равно… — Кочетов громко втянул воздух носом.

Климов застегнул ремень и взял винтовку.

— Разрешите, товарищ лейтенант.

Громов поднял на него глаза.

— Вы опять? — с претензией спросил он.

— Я знаю, как он ходит, — ответил Климов.

— Так расскажите и пошлите меня, — предложил Громов. — Я хоть от вас отдохну.

Кулагин, сидевший рядом, прыснул в кулак. Громов даже не обернулся.

— Вас нельзя, товарищ лейтенант. Вы ротный.

— Вот и я так думаю. — Громов сложил карту. — Два часа, Климов. Не найдёте — возвращаетесь.

Климов уже отходил, когда к нему подошёл невысокий плотный боец из второго взвода. Немолодой, лет тридцати пяти, с тяжёлой нижней челюстью и спокойными глазами. Климов видел его в строю, но фамилию не помнил. Никакого намёка на эмоции. Видно, прежний старшина с этим бойцом не ссорился.