Климов морщился от боли, но шёл дальше, стиснув зубы и не останавливаясь.

— Привал бы, — осторожно заметил Долгов.

— Дойдём, — отрезал Климов.

— Дойдём, — согласился Долгов, но через сотню шагов всё же свернул к поваленному дереву, усадил Климова и молча протянул флягу.

Тот взял, отпил немного, вернул. Двинули дальше.

Нога ныла ровно. Климов прикидывал счёт: единственный мотоцикл с половиной бака, четверть канистры бензина, штанина и кусок шкуры с бедра. На полигоне за ошибки платили курсанты: отжиманиями, нарядами, двойками. Сам Климов один раз заплатил стыдом перед посредником. Здесь платили всерьёз. Цена, если честно, вышла божеская. Немецкий пулемётчик мог взять на полметра левее.

Долгов долго молчал. Потом спросил, глядя под ноги:

— Товарищ старшина, мы же этой дорогой ехали?

— Этой, — подтвердил Климов.

— Оттуда?

— Оттуда, Миша.

Долгов покраснел.

— Запомни, — добавил Климов. — Туда одной дорогой, обратно другой. Даже если торопишься. Особенно если торопишься.

— Запомнил.

Климов теперь тоже запомнил.

К развилке вышли в десятом часу. Рота сидела в лесу у дороги. Их увидели издали: хромающий старшина и Долгов с двумя винтовками. Без мотоцикла.

Громов поднялся навстречу.

— Березино немецкое, товарищ лейтенант, — сообщил Климов. — Мост их. Машины всю ночь идут на восток. На этом берегу у въезда на мост пушки, две или три, в окопах, стволами на запад. Пулемёт у крайних хат, второй на насыпи.

Громов слушал, не перебивая. Потом посмотрел на ногу.

— А где мотоцикл?

— Вернул хозяевам, — хмыкнул Климов. — У ручья, на обратной дороге. Там у них заслон. С рассвета.

— Обратно ехали той же дорогой? — уточнил Громов.

— Той же, — Климов не стал скрывать.

Громов потрогал пальцами застёгнутый ворот.

Буров подошёл сбоку и глянул на мокрую бурую штанину.

— Анна Сергеевна тебя теперь, Коля, точно утопит, — вздохнул он. — И река рядом.

Громов ушёл к комбату. Вернулся через полчаса.

— Доложил, — произнес он. — Сказал, что посылал человека проверить дорогу для обоза.

— А комбат?

— Спросил, где обоз.

Климов не ответил. Громов посмотрел на дорогу и добавил:

— Разведка полка вернулась ночью. Видели то же, что и вы. Дивизия не меняет приказ: к трём часам дня выйти к переправе и сбить немцев с моста.

Дорога уходила на восток: к ручью, к сгоревшему мостику, к реке.

— Дорогу покажете? — спросил Громов.

— Покажу. — Климов встал. Нога держала. — Только не ту, по которой ехал.

Рота поднялась и пошла к Березине.

К полудню небо на западе затянуло. Жара не спадала. Гимнастёрки липли к спинам. Над Березиной висел дым.

Полк подходил к городу теми же дорогами, по которым Климов ехал ночью. Батальоны разворачивались в сосняке за полтора километра от реки. Дальше лежало поле, за полем огороды и хаты. За хатами поднималась насыпь, по насыпи дорога шла на мост.

Громов вернулся от комбата с приказом.

— Атака в три часа дня, после артналёта, — передал он. — Первая рота по дороге, на мост. Мы правее, через огороды на насыпь. Полковая артиллерия подавит пушки у въезда.

— Сколько у полковой снарядов? — спросил Климов.

— Я спросил. Мне не ответили.

Климов посмотрел на поле. Картофель, низкий, по щиколотку. Метров семьсот до плетней, и ни одной складки.

— Пулемёт у крайней хаты режет это поле вдоль, товарищ лейтенант. Второй, на насыпи, — наискось. Разрешите посмотреть подход. Нужен час.

Громов глянул на его ногу. Штанина засохла бурым до колена.

— С вашей ногой? — Приподнял бровь Громов.

— С моей ногой и чужими глазами, — пояснил Климов. — Горелова возьму.

— Час, Климов. — Громов поправил планшет. — Ни минутой больше.

Горелов, бывший почтальон был рослым, сутулым и длинноруким. Ходил так, что за ним никто не поспевал. Климов шепнул ему в левое ухо, куда идти. Горелов повернул к нему правое.

— Сюда говорите, товарищ старшина, — попросил он. — В левое мне собаки налаяли. Пять лет на почте, всех собак района выслушал.

Вдоль края поля тянулась старая осушительная канава, заросшая осокой. Горелов нырнул в неё и пропал. Климов лёг в кустах на опушке и стал смотреть на хаты. Окна, плетни, колодец. У крайней хаты, со стороны поля, окно без рамы. Из такого окна хорошо стрелять.

Горелов вернулся через сорок минут.

— Канава до самых огородов, товарищ старшина. — Сел рядом и вытряхнул из сапога песок. — Сухая, по колено. Метров шестьсот. Немцев в ней нет.

— Хорошо. — Кивнул Климов.

— В конце, у плетня, сидит один. Курит. — Горелов натянул сапог. — Пулемёт у него за спиной, в хате. Смотрит в то окно, на поле.

— Что ещё?

— На том берегу, на горке, носят ящики. Миномёты, наверное. — Горелов подумал. — И к вечеру будет дождь.

Горелов смотрел на небо с тем же лицом, с каким докладывал про миномёты.

— Про дождь уверен?

— Уверен, — подтвердил Горелов. — Ласточки низко.

Через сорок минут Громов выслушал обоих у повозки, склонившись над картой.

— Взвод пройдёт канавой, — передал Климов. — Рябухин, хату надо взять тихо, пока первая рота не поднялась. Тогда пулемёт с насыпи останется один. Жук с правого бугра достанет его углом.

Громов ничего не добавил. Бойцы смотрели в его сторону, дожидаясь подтверждения.

— Рябухин. — Нахмурился Громов. — Слышал?

Рябухин стоял рядом, широкий, с короткой шеей. Его обожжённая щека блестела от пота.

— Слышал. Канавой так канавой.

Артналёт начался в три часа дня. Снарядов десять легло по въезду на мост. Два разорвались у насыпи, остальные ушли за реку. Стало тихо.

Полковая артиллерия сделала что могла.

Первая рота поднялась на дороге и пошла. Пушки ударили прямой наводкой сразу у въезда. Климов лежал в канаве третьим, за Рябухиным и Долговым, и видел перед собой только сапоги Долгова и осоку.

Ползти оказалось легче, чем ходить. Нога об этом не знала и болела одинаково.

Шестьсот метров ползком заняли двадцать минут. Над канавой свистело, но целили не в неё — немцы смотрели на дорогу.

Рябухин замер и поднял руку.

Плетень. За плетнём, на чурбаке, спиной к канаве, сидел немец. Пилотка на затылке, винтовка на коленях. Немец смотрел на дорогу, где лежала первая рота, и курил.

Рябухин посмотрел на Долгова. Показал пальцем: ты — нет. Сам вытянул нож из-за голенища и перелез плетень так, что плетень не скрипнул. Огород перемахнул в два прыжка. Немец начал оборачиваться и не успел. Рябухин опустил его на землю тихо, придержав за плечи. Вытер нож о немецкий рукав. Махнул рукой.

Окно хаты смотрело на поле. К нему, вдоль стены, подобрались вчетвером. Пулемёт в хате бил короткими прямо по дороге. Рябухин снял с пояса две гранаты и взвёл. Глянул на Климова.

Климов кивнул.

Рябухин бросил одну, за ней сразу вторую. В хате дважды ухнуло. Из окна вылетела пыль и солома. Пулемёт замолчал.

— Вперёд! — крикнул Климов.

Взвод полез через плетни. Из-за хаты выскочил немец без каски, Долгов выстрелил с колена, немец сел на землю. Второй побежал к насыпи и упал сам, споткнувшись о грядку. Кочетов добил его из винтовки.

Пулемёт на насыпи развернулся на огороды. Очередь прошла по плетню и по яблоне: полетели щепки. Взвод лёг.

С правого бугра длинно и часто ударил трофейный: с тем немецким треском, который ни с чем не спутаешь. Пулемёт на насыпи захлебнулся, ещё раз ударил и замолчал.

До въезда на мост оставалось метров сто пятьдесят. Климов видел пушки в окопах. Стояли низко и смотрели стволами на дорогу. Расчёты стреляли по первой роте и не смотрели на огороды.

Сто пятьдесят метров. Если первая рота поднимется сейчас…

Первая рота не поднялась. Лежали на дороге и не двигались.