Старшина глянул в книжку.

— «Хенде хох».

Выговорил он это так, что, наверное, не понял бы ни один немец. Кулагин прыснул. Рядом заржали. Старшина посмотрел на них без обиды и снова уткнулся в книжку.

Кулагин лёг обратно и затянулся. В голове сама собой сложилась история.

— Знаете, зачем старшина немецкий учит? — спросил он в небо. — Чтоб ругаться. По-нашему немцы не понимают, им не обидно. А старшина выучит и как скажет по-ихнему, про ихнюю маму, так немец сам руки поднимет. От стыда.

— Тебе, Красавица, в газете работать, — сказал Жук. — В «Безбожнике».

— Это почему в «Безбожнике»?

— Потому что ни бога, ни совести.

Кулагин подумал и решил, что это похвала.

К четырём часам дня позади колонны появились немецкие мотоциклисты. Сначала с хвоста прибежал Рябухин и коротко доложил: идут по дороге, километрах в трёх, человек тридцать на мотоциклах. Не торопятся. Выслали вперёд два мотоцикла.

Громов развернул карту.

— Если пойдут за нами до вечера, к Дые приведём их сами.

— Разрешите их остановить, товарищ лейтенант, — сказал Климов. — Два пулемёта, десять человек. Не больше десяти минут после первого выстрела. Потом догоним.

Громов посмотрел на карту, потом на дорогу, потом на старшину.

— Где?

— Километра через полтора лес кончается, дорога идёт опушкой. Там поворот и луг. С опушки дорога видна на полкилометра.

— Десять минут, Климов. Ни одной лишней.

— Есть.

Место Климов выбрал по карте. До поворота дошли быстрым шагом. Дорога выходила из леса, тянулась вдоль опушки и у старой берёзы поворачивала вправо, через луг. Здесь мотоциклы должны были сбросить скорость. Дальше открытое место.

Жука с трофейным пулемётом Климов положил у берёзы, на пригорке. Дорога отсюда шла прямо на него и уходила вправо. Кочетова с ручным пулемётом и тремя бойцами — метров на сто пятьдесят дальше по опушке, в кустах. Если провести с обеих позиций линии на поворот, получался угол.

— Головных не трогать, — инструктировал Климов. — Дозор пройдёт вперёд — пусть идёт. Бьём по последним. Как только остальные лягут, сразу уходим. Не добиваем, не смотрим, не считаем. Не больше двух минут огня. Потом в лес.

— А головные? — спросил Кочетов. — Они ж назад развернутся.

— Пусть разворачиваются — нам это и нужно.

Рябухина с Долговым и Лапиным Климов отправил на лесную тропу, по которой предстояло уходить. Метров на триста в глубину.

— Как мы пройдём, ждёте. Кто за нами полезет, по тому разочек пальнёте и уходите следом. Позицию не держать.

Рябухин кивнул и увёл своих.

Ждали недолго.

Головной дозор вышел из леса, как Климов и думал: два мотоцикла с интервалом, метрах в ста друг от друга. Шли медленно, пулемётчики в колясках крутили головами. Прошли поворот, проехали луг и скрылись за следующим перелеском.

Через пять минут показалась колонна. Восемь мотоциклов, по трое на каждом. Пыль за ними стояла стеной.

Климов лежал рядом с Жуком и смотрел. Передние мотоциклы основной колонны прошли поворот. Третий. Пятый. Шестой сбросил скорость в повороте.

— Последние два, — сказал Климов.

Жук нажал на спуск. Климов отметил время на часах, которые Громов дал ему перед выходом.

Трофейный пулемёт ударил так часто, что очередь слилась в один треск. Седьмой мотоцикл кувыркнулся через коляску. Восьмой ткнулся в кювет. С дальнего края опушки заработал Кочетов. Шестой мотоцикл встал поперёк дороги, водитель повалился на руль.

Немцы впереди залегли сразу, грамотно, по обе стороны дороги. Через десять секунд ответили. Пули зашелестели по берёзе, посыпались листья.

— Ещё одну, — сказал Климов. — И уходим.

Жук дал ещё одну длинную. Над лугом взлетела ракета. Зелёная.

Климов заметил ракету. Какой сигнал — не знал. Но задерживаться всё равно было нельзя.

— Всё. Уходим.

Жук выдернул пулемёт из-за берёзы, взвалил на плечо и пошёл в лес, пригибаясь. Кулагин бежал за ним с коробками. С края опушки снялся Кочетов со своими.

Сзади немцы пошли на опушку. Перебежками, прикрывая друг друга. Климов слышал, как они бьют по пустым кустам у берёзы, долго и густо.

Уходили тропой. Через пять минут сзади, далеко, хлопнули два выстрела. Потом ещё один. Потом тишина.

Ещё минут через пять Рябухин догнал их. С ним Долгов и Лапин. Все трое целые.

— Сунулись двое на тропу, — сказал Рябухин. — Одного положили. Второй залёг. Дальше не полезли.

Климов посмотрел на часы Громова. От первого выстрела прошло одиннадцать минут.

Одну лишнюю он решил Громову не докладывать.

По дороге Климов прикинул и другое. Второй раз за неделю он бьёт мотоциклистов по хвосту. Сначала у мостика, теперь у берёзы. Курсантам он сказал бы прямо: два раза одинаково — это уже почерк. Высунулся справа — в следующий раз высовывайся слева.

Немцы, впрочем, другие. Те у мостика остались лежать. Но донесения могли дойти куда надо. Климов ещё раз посмотрел на карту и стал искать, где можно уйти с дороги.

Обер-лейтенант Эрих Штайнбах стоял на повороте дороги и смотрел на опушку.

Высокий, сухой, загорелый до черноты, в мотоциклетном плаще, распахнутом от жары. Очки сдвинуты на каску. На перчатках ни пятнышка. Головной дозор вернулся пять минут назад, целый, и доложил, что впереди чисто. Впереди действительно чисто — русские стреляли сзади.

Три разбитых мотоцикла. Возле них пятеро убитых, двое раненых. Один раненый тяжело. Экипаж седьмого мотоцикла лёг целиком. Ефрейтор Ланге, который неделю назад жаловался, что война кончится, а он так и не увидит ни одного живого русского. Так и есть — не увидел. Не успел.

— Корыто, — оценил фельдфебель Брандт, пиная переднее колесо разбитого мотоцикла. — Вилка погнулась. Я говорил, вилки у этой модели как из фольги. Говорил? Говорил. Кто меня слушает?

— Брандт. Гильзы.

Брандт сплюнул и пошёл к опушке.

Штайнбах обошёл позицию сам. У старой берёзы, на пригорке, лежала россыпь гильз. Он присел и поднял одну. Латунная, с донцем без закраины. Семь девяносто два.

Штайнбах поднял глаза на Брандта.

— Наш пулемёт, — скривился Брандт, поворачивая гильзу. — Похоже, тридцать четвёртый. У русских.

— Вижу.

Вторая позиция, в кустах дальше по опушке. Русские винтовочные гильзы. Такой же патрон шёл к ручному пулемёту. Штайнбах встал у берёзы и посмотрел на поворот. Потом прошёл к кустам и посмотрел оттуда. С обеих позиций можно было простреливать поворот. С разных сторон.

Головной дозор русские пропустили. Колонну тоже. Ударили по хвосту, в повороте, где мотоциклы сбрасывают скорость. Меньше двух минут огня. Ни одной попытки добить. Ушли, едва он дал ракету. На тропе оставили заслон, и заслон ушёл после первых выстрелов. Унтер-офицер Мюллер полез за ними в лес и получил пулю в живот.

Про Ланге Штайнбах вскользь подумал — хороший водитель, плохой стрелок. Мотоцикл жалко больше: водителей ему пришлют, а запасных вилок в роте нет.

Штайнбах простоял у берёзы минуты две. Брандт ждал молча. Брандт умел ждать, когда командир думает. За это Штайнбах прощал ему всё остальное.

— Русские так не воюют, — решил наконец Брандт.

— Этот воюет.

— Догнать их в лесу?

— Нет. — Штайнбах отряхнул колени. — В лес не идём. Лес их. Дороги наши. — Он развернул карту. — Лес кончается к востоку, вот здесь. Выход на Червень один, по дороге. К рассвету ставим заслон на опушке. Два пулемёта, второй взвод. Они выйдут.

— А если не выйдут?

— Тогда я ошибся. Посмотрим.

Брандт ушёл к мотоциклам, ругая вилки, русских и погоду.

Штайнбах достал из нагрудного кармана записную книжку. Записал аккуратно, мелким почерком:

«30.6. Арьергард русских. Огонь с двух точек под углом, по хвосту колонны. Быстрый отход после первых очередей. Заслон на пути отхода. Голову не трогали».

Подумал и дописал внизу:

«Посмотрим, повторится ли».