Громко хлопнуло на том берегу. Потом ещё раз. В огороде, метрах в тридцати, встал куст земли. Второй — у колодца. Миномёты. Горелов не ошибся.

Мины пошли часто, по огородам и по хатам. Пушки у въезда развернули. Первый снаряд ударил в сарай, сарай сложился.

Над насыпью взлетела ракета, повисла и пошла вниз. Зелёная.

Климов смотрел на ракету, пока она не погасла. Третий раз. У берёзы, у мостика, здесь. Зелёных ракет у немцев точно хватит на всю армию. Но эта рота почему-то всё время оказывается там же, где и он.

С насыпи перебежками пошли немцы. Всё делали грамотно, двумя группами.

Посыльный от Громова, незнакомый парень из второго взвода, свалился в канаву рядом.

— Товарищ старшина! — обратился он к Климову. — Лейтенант приказал: отходить! Первая рота отходит!

— Слышал. — Климов повернулся. — Рябухин! Раненых первыми в канаву. Потом взвод, по одному. Кочетов, со своими — за ними. Жук остаётся. Трое со мной.

— Ты-то куда со своей ногой? — спросил Рябухин.

— Туда же, куда и все, — без сомнений ответил Климов. — Только последним. Бегом.

Рябухин посмотрел на него, тяжело вздохнул и развернулся.

— Слыхали? Раненых в канаву! — передал остальным.

Раненых оказалось трое. Одного несли на шинели, двое ползли сами. Четвёртый, новенький из третьего отделения, лежал у колодца лицом в грядку. Его тоже вытащили.

Жук перебрался с бугра к угольнику плетня, Кулагин лёг рядом с коробкой. Пулемёт бил короткими по перебежкам, в один конец, потом в другой. Немцы ложились. Поднимались и снова ложились.

— Ствол! — крикнул Жук.

Кулагин сунул ему рукавицу. Жук вывернул раскалённый ствол, бросил на грядку и вставил запасной. Десять секунд. Пулемёт снова заговорил.

— Сколько лент? — спросил Климов.

— На эту хватит, — отозвался Жук, не оборачиваясь. — На следующую, может, тоже. На третью — уже нет.

Климов считал про себя. Канава. Последний из взвода нырнул в неё у плетня. Ещё минута.

— Всё. Уходим. Жук — первым.

Жук выдернул пулемёт и пошёл канавой, пригибаясь. Кулагин следом. Климов отходил последним, с двумя стрелками. Периодически приходилось оглядываться. Обоих стрелков оставили у плетня буквально на две минуты: выстрелить по разу, если кто сунется в огород, и бегом.

Мина разорвалась сзади у самой канавы. Климова толкнуло землёй в спину. Нога подвернулась, и он почувствовал, как под бинтом снова потекло. Штанина потяжелела.

Стрелки догнали его через три минуты. Оба целые.

— Сунулся один, — доложил старший. — Лёг. Больше не лезли.

Шестьсот метров обратно Климов шёл согнувшись, иногда на четвереньках. В конце канавы его ждал Горелов. Стоял, не пригибаясь, будто пули его не касались.

— Товарищ старшина, — сообщил Горелов. — У вас штанина опять мокрая.

— Ты товарищу старшине куда должен смотреть? — спросил Климов. — Правильно, в глаза.

Громов ждал на опушке, у сосны. Посмотрел, как из канавы вылезают последние, и как на шинели несут раненого.

— Хата? — коротко спросил он.

— Взяли. И отдали.

— Видел. — Громов нажал пальцами на веки. — Первая рота до плетней не дошла. Если бы поднялась вовремя…

— Не поднялась бы, товарищ лейтенант. Пушки били прямой наводкой вдоль дороги. Там бы все и легли.

Громов посмотрел на дорогу, где санитары подбирали раненых первой роты.

— Знаю, — сказал он. — Комбату доложу, что пятая дошла до огородов и вернулась со своими.

Чуть в стороне Кочетов сидел на корточках, вытряхивал землю из-за воротника и ворчал:

— Канавой, канавой. Я бы и полем прошёл.

— Ты бы прошёл, — согласился Рябухин, не поворачиваясь. — Лёжа. До утра.

Кочетов неожиданно для себя засмеялся. Затих и огляделся. Свидетелей хватало.

Обер-лейтенант Штайнбах смотрел на огороды с крыши мельницы у насыпи.

Мельница стояла выше хат, и с крыши открывался вид на всё. Хорошо просматривалась дорога и поле, чернели огороды, разбросанные позади хат, виднелись худые заборы. Ровная стена сосняка за полем казалась бесконечной. Утром обер-лейтенант сам выбрал это место. Брандт ворчал, что лестница гнилая и что офицеру роты незачем сидеть на крыше, как голубю. Штайнбах проверил лестницу и сел.

Русские шли по дороге так, как он ожидал — прямо на пушки. Батальон, может, меньше. Через десять минут на этой же дороге лежали все, кто не отошёл.

Справа, на огородах, всё вышло иначе.

Хату у поля взяли тихо. Часового Штайнбах не видел. Видел, как в окне хаты дважды ухнуло и услышал, как пулемёт замолчал. Потом с бугра справа снова ударил пулемёт. Штайнбах сразу узнал знакомый звук. Тридцать четвёртый. Его пулемёт, только с другой стороны.

Огонь с двух точек. Угол почти прямой: огороды и бугор.

Русские на огородах продержались ровно столько, сколько держался пулемёт. Отходили по одному, канавой, раненых несли первыми. Пулемёт ушёл последним. На огороде остались двое. Первый же, кто сунулся к плетню, получил пулю. Потом исчезли и эти двое.

Позицию дольше нескольких минут русские не держали, и это было необычно.

Штайнбах спустился вниз. Лестница выдержала. Брандт ждал у мельницы и курил.

— Ну? — спросил он.

— Тот же, — ответил Штайнбах.

Брандт вынул сигарету изо рта.

— Мотоцикл у ручья, — пояснил он. — Я смотрел. Эр двенадцать. Знак седьмой танковой на коляске, затёрт, но читается. Седьмая воевала под Минском.

— Знаю.

— Двое русских ночью проехали к городу, на рассвете вернулись обратно. Тем же путём. Ребята их ждали у ручья, как вы велели. — Брандт размял шею. — Машину жалко. Хорошо за ней смотрели. Цепь смазана, свечи чистые. Лучше, чем наши смотрят.

— Русские ушли в болото? — спросил Штайнбах.

— В болото, — подтвердил Брандт. — Сразу же. Не стреляли. Мы не полезли.

Штайнбах кивнул. Не полезли — и правильно.

Он достал записную книжку и открыл на странице от тридцатого июня. Перечитал. Огонь с двух точек под углом. Отход через две-три минуты. Заслон на пути отхода. Потом записал ниже:

«4.7. Березино. Огороды у мельницы. То же самое. Наш 34-й у русских. Утром у ручья — мотоцикл 7-й тд, двое. Ошибка: обратно той же дорогой».

Подумал и подчеркнул последнее слово.

«Ошибается. Хорошо».

— Что дальше? — спросил Брандт.

— Дальше они пойдут вдоль реки. Искать другую переправу. — Штайнбах убрал книжку. — Пусть ищут. Переправ мало. Заправь машины, Брандт. И найди мне карту севернее.

Медпункт батальона стоял в сосняке. Раненые лежали на лапнике под навесом. Пахло смолой, кровью и карболкой.

Климов привёл последнего из своих раненых, взяв его под руку. Сдал Кравцу. Повернулся уходить, но его окликнули.

— Старшина!

Зорина стояла у стола из двух ящиков, вытирала руки. Смотрела на его ногу.

— Снимите штаны, — попросила Зорина.

— Анна Сергеевна…

— Я при всей роте пообещала снять гимнастёрку, — напомнила она. — Штаны сниму при всём батальоне. Мне всё равно, вам решать.

Климов огляделся. Раненые лежали на лапнике и смотрели. Кравец отвернулся с таким усердием, что вышло ещё хуже. Климов расстегнул ремень.

Зорина размотала мокрый, бурый насквозь бинт и посмотрела на ногу. Промыла, не жалея. Климов сжал зубы и смотрел на сосну.

— Пуля, — вздохнула Зорина. — Вскользь. Когда?

— Утром, — ответил Климов.

— Утром, — повторила она и взяла чистый бинт. — А до вечера вы с этим ползали по канаве.

— Правильно ругаете, — согласился Климов.

— Я не ругаю. — Зорина затянула узел. — Я запоминаю. Ещё раз скажете «правильно ругаете», я вас запишу в тяжёлые и отправлю в тыл. Там и будет правильно.

Раненый на лапнике хмыкнул. Второй засмеялся и тут же застонал.

Климов застегнул ремень.

— Спасибо, — поблагодарил он.

— Через два дня покажете. Сами. Без Бурова. — Зорина уже повернулась к следующему. — И не ползайте.