— Ссадина, — определил Буров, осмотрев холку. — Заживёт. Пушку возила, повозку свезёт.

Зорина посмотрела на серую, на Власова, на Бурова.

— Спасибо, — сказала она Власову.

Власов покраснел и ушёл к гнедой. Он вообще мало говорил, а с женщинами не говорил совсем.

Серую запрягли в санитарную. Она стояла в оглоблях смирно, будто всю жизнь только и делала, что возила раненых.

Тыловой отряд вышел к дороге на Сомры в начале девятого. Солнце садилось за спиной, длинные тени тянулись на восток. Дорога шла открытым полем, слегка в гору. Справа, метрах в трёхстах, начинался лес, низкий, мокрый, с ольшаником по краю. Слева, к северу, поле уходило до горизонта, в пологие холмы и перелески.

Танки они слышали весь последний час. Звук шёл с севера, то громче, то глуше, и никак не приближался. Батальон шёл колонной по дороге: впереди первая рота, за ней вторая, потом пятая, потом обоз.

Про Сомры в книжке было две строчки. Танки и бронетранспортёры ударили во фланг тыловому отряду. Тыловой отряд — со вторым батальоном триста пятьдесят пятого. Больше ничего: ни часа, ни места, ни сколько осталось. Мемуары писал комдив, а комдив смотрел на карту, не на поле.

Климов догнал Громова.

— Товарищ лейтенант. Разрешите роту правее, по краю поля. Ближе к лесу.

— Зачем?

— Танки слева. Если ударят, то с севера, во фланг. В поле нам их держать нечем. У леса хоть есть куда.

Громов посмотрел на север. Холмы, перелески, никого. Звук моторов шёл оттуда, неясный, плывущий.

— Батальон идёт колонной.

— Колонной. Только мы её хвост. Хвост можно и сбоку тащить.

Громов помолчал. Застегнул крючок.

— Правее, — решил он. — Метров на сто. Обоз ещё правее, к самой опушке.

Пятая рота сошла с дороги и пошла полем, параллельно колонне. Кочетов ворчал, что по пашне ноги сбивать, а по дороге хоть ровно. Рябухин шёл молча и поглядывал на север.

Крылов шёл рядом с Рябухиным, с винтовкой на ремне. Плотный, спокойный, с тяжёлой челюстью. Время от времени они вполголоса перебрасывались парой слов.

— Как под Суоярви, — заметил Крылов, глядя на холмы. — Помнишь? Тоже поле, тоже лес справа.

— Под Суоярви снег был.

— Снег был, — согласился Крылов. — А так похоже.

Позади, у повозок, Кулагин развлекал обоз. Рассказывал громко, чтобы слышали и в санитарной повозке:

— А старшина наш, между прочим, болота нюхом чует. Его в детстве кикимора выкормила. Мать в поле, а кикимора — тут как тут. Молоком болотным. Поэтому он по воде и ходит, как посуху.

— В Сосновке болота нет, — возразил Буров с передка. — Там речка и выгон.

— Значит, приезжая кикимора была, — не смутился Кулагин. — Из Выселок.

Буров поперхнулся. Из санитарной повозки донёсся короткий низкий смех. Кулагин расцвёл и чуть не налетел на Жука.

— Под ноги смотри, — буркнул Жук. — Кикиморин сын.

Ударили в половине девятого.

С холма на севере, из перелеска, выкатились танки. Пять, шесть, потом ещё. За ними бронетранспортёры, угловатые, серые. Шли развёрнутым строем, прямо на дорогу, на колонну. Первые снаряды легли в голову колонны, где шла первая рота.

Колонна на дороге рассыпалась сразу. Люди побежали, кто куда: кто назад, кто вперёд, кто в поле, на юг. Повозки разворачивались, сталкивались. Пулемёт с бронетранспортёра прошёлся вдоль дороги длинной очередью.

— Пятая! — Климов сорвал голос с первого слова. — К лесу! Бегом! Обоз — в лес!

Пятая рота уже бежала. До леса им было двести метров, а не триста. Буров гнал гнедую прямо по полю, к ольшанику. За ним серая с санитарной повозкой. За ними кухня, на которой Пахомов стоял во весь рост и хлестал лошадей.

Танк на правом фланге развернулся на них. Выстрел. Снаряд лёг сзади кухни, земля полетела фонтаном. Кухня проскочила.

Повозки влетели в ольшаник и исчезли.

Климов добежал до опушки одним из последних. Оглянулся.

Танки вышли на дорогу и пошли вдоль неё, расстреливая всё, что не успело уйти. Бронетранспортёры остановились, из них посыпалась пехота. Часть пехоты пошла за танками, часть развернулась к лесу, к пятой роте.

— Рябухин! Твоих на край ольшаника! Жук — левее, на ту кочку! По пехоте!

Лес за опушкой оказался не лесом. Мокрый ольшаник, под ногами вода, за ольшаником торфяник: ровное бурое поле в канавах, кое-где поросшее чахлыми берёзками. Под мхом хлюпало.

Климов ступил на мох и почувствовал, как нога уходит по щиколотку.

Это было хорошо.

Бронетранспортёр пошёл на ольшаник первым. Шёл быстро, уверенно, пулемёт на крыше бил по краю леса. За ним шли два танка.

Бронетранспортёр влетел в ольшаник, проломил первые кусты, выкатился на торфяник. Передние колёса ушли в мох. Машина накренилась, мотор взревел. Задние полугусеницы взбили бурую жижу и зарылись.

Встал.

Пулемётчик на крыше продолжал стрелять, разворачиваясь. Жук с кочки срезал его одной очередью. Из кузова посыпались немцы, прямо в воду, по колено. Рябухин со своими ударил по ним из ольшаника, в упор, с тридцати метров.

Первый танк, видя это, остановился на краю поля и в ольшаник не пошёл. Второй пошёл. Прошёл кусты, выехал на мох — и сел. Медленно, тяжело, на брюхо. Гусеницы крутились вхолостую, швыряя торф.

Танк повёл башней. Ударил по ольшанику, наугад. Снаряд срезал две ольхи, обдал водой.

— Не высовываться! — крикнул Климов. — Пусть стреляет! Он нас не видит!

Танк не видел. Танкисты сидели в машине, по пояс увязшей в торфе, и смотрели в смотровые щели на мокрые кусты. В кустах никого не было видно. Белорусских торфяников немецкие конструкторы, похоже, в глаза не видели.

Пехота с бронетранспортёра залегла за машиной, в воде, и отстреливалась. Её было человек десять. Машина прикрывала их от ольшаника корпусом, и Рябухин мог только держать их, не давая поднять головы.

Сбоку, слева, по краю торфяника, к ольшанику пошла ещё одна группа. Человек пятнадцать, перебежками, в обход. Шли грамотно, прикрывая друг друга.

— Кочетов! Левее! Держи их!

Кочетов со своим отделением перебежал влево, лёг в канаву. Ударил ручной пулемёт. Рядом с ним залегли люди Сомова — и сам Сомов, сиплый, злой, со своей перевязанной кистью. Стрелял он с левой руки — неудобно, в божий свет, зато от всей души.

Трошин лёг за Сомовым. Сомов, не оборачиваясь, протянул назад руку и пригнул ему голову к мху.

— Ниже, Лёша. Ниже, говорю.

Группа слева залегла на краю торфяника и дальше не пошла. Пятнадцать человек против отделения в канаве. Немцы прикинули, что болото не их, и отползли.

Крылов лежал рядом с Рябухиным, за поваленной ольхой. Стрелял редкои точно. Потом приподнялся над ольхой, высматривая, кто из немцев за машиной ещё шевелится.

С бронетранспортёра ударил пулемёт. Задний, о котором никто не подумал. Короткая очередь.

Крылов уронил голову на ствол ольхи.

Рябухин повернулся к нему. Тронул за плечо. Потом перевернул. Потом отпустил.

И снова стал стрелять.

Климов отполз назад, к повозке Бурова, стоявшей в ольшанике. Сунул руку под солому. Вытащил колотушку.

Колпачок докрути, напомнил Рябухин в голове.

Климов пополз обратно, по воде, по мху, вправо, в обход машины. Метров тридцать. Двадцать. Бронетранспортёр стоял к нему боком, кузов открытый сверху, немцы лежали за ним, у колёс.

Колпачок. Шнурок с шариком. Климов дёрнул. Раз. Два. Бросил через борт, в открытый кузов.

В кузове ухнуло. Задний пулемёт замолчал. За машиной кто-то закричал.

Рябухин поднял своих. Пошли к машине по воде, стреляя на ходу. Немцы у колёс отползали, уже не отстреливаясь, кто мог.

Через полчаса пехота с торфяника отползла к полю, по воде, утаскивая раненых. Первый танк, не полезший в болото, подошёл к краю ольшаника и долго стоял там, водя башней. Потом развернулся и ушёл к дороге. Увязшие машины немцы бросили: бронетранспортёр с открытым кузовом и танк, севший на брюхо. Экипаж танка выбрался через верхний люк и ушёл по броне, по корме, к полю. Жук стрелял им вслед и не попал.