Климов шёл вдоль окопов и смотрел.

Первую линию копали у плетней, как велел ротный. А позади, метрах в восьмидесяти, кто-то уже копал вторую. Без приказа.

У второй линии распоряжался Кочетов.

— Глубже бери, — хрипло командовал он своим. — Ты это не для немцев делаешь, а самому себе. Первые немцы перепашут, вторые нам.

Климов постоял, послушал. Кочетов его не видел.

— Товарищ младший сержант, а старшина велел? — спросил кто-то из людей Сомова.

— Старшина под Волмой велел. Один раз. — Кочетов воткнул лопату в землю. — Второй раз ему повторять некогда. Копай.

Климов развернулся и, никем не замеченный, пошёл дальше, к колодцу.

Буров тем временем пустил лошадей в сад, под яблони. Трава там стояла высокая и нетронутая, примерно по колено. Гнедая и обе пахомовские мирно паслись рядом, отгоняя хвостами мух. Власов сидел на меже и смотрел за ними.

— Хорошая трава, — заметил Буров, присев рядом со старшиной на бруствер. — Хозяйская. Видно, что косили каждый год, а нынче некому.

Помолчал и добавил, глядя на лошадей:

— Пусть хоть эти поедят. Немцу останется — немецкие сожрут.

Немцы пришли в третьем часу. Сначала по садам густо ударила артиллерия. После пристрелки — прямо по первой линии. Рота пересидела налёт во второй.

Из-за речки цепями поднялась пехота.

Жук лежал у колодца, Трошин рядом с запасными дисками. Сомов, проходя по окопу, на мгновение остановился над ними, посмотрел на Трошина, потом на Жука.

— Ты его там береги, — буркнул он Жуку.

— Он сам кого хочешь сбережёт, — отозвался Жук. — Механик же.

Подпустили к воде. Немцы полезли в речку, зашли по пояс, и тогда первая линия, в которую рота перебежала по ходам, ударила в упор. Жук с ДП бил от колодца вдоль берега. Немцы залегли в воде, пытались отползти назад, к ивняку.

У Жука заело на третьем диске. Жук выругался и рванул затвор. Трошин, не говоря ни слова, отобрал у него диск, перевернул, щёлкнул и сунул обратно. ДП заработал.

— Пружина, — бросил Трошин. — Подающая. У тебя её кто-то перетянул.

— Ты где этому… — Жук не успел закончить.

— Стреляй, — ответил Трошин.

Жук стрелял.

Через полчаса немцы ушли за речку, оставив в воде и на берегу два десятка своих. Из роты ранили троих. Ахмедов, только вернувшийся из санитарной повозки, получил вторую пулю в ту же ногу.

— Опять в ногу, — пожаловался он Зориной, когда его принесли. — Почему всегда в ногу? Говорят — голову ниже держи, а ноги-то всяко ещё ниже!

— Пробовать наоборот не стоит, — посоветовала Зорина.

Патронов после боя осталось по полторы обоймы на брата. Климов с людьми прошлись и собрали всё, что осталось у убитых немцев возле воды. Немного пострелять хватит, а шесть штук немецких гранат и ранец с сухарями вообще счастье.

Сухари сразу отобрал Пахомов. Обнюхал, попробовал на зуб и сморщился.

— Ржаные, — определил он. — С какой-то дрянью. Тмин, что ли. Вроде немцы, а хлеба печь не умеют.

Сухари, несмотря на дрянной привкус, всё равно съели.

Утром девятого с немецкой стороны прилетел самолёт, прошёл низко над садами. С неба посыпались листовки. Белые, розовые, на хорошей бумаге. Ещё и с картинкой: штык, воткнутый в землю, рядом улыбающийся красноармеец с котелком.

Кулагин поймал одну на лету. Прочёл, шевеля губами.

— «Штык в землю», — сообщил он роте. — «Сдавайтесь, вас ждёт хорошее обращение и горячая пища».

— Горячая пища у нас своя, — обиделся Пахомов. — Не сейчас, конечно, но в целом.

Кулагин аккуратно оторвал от листовки угол, насыпал в него махорки и свернул самокрутку.

— Хорошая бумага, — оценил он, прикуривая. — Тонкая. Молодцы немцы.

Гуревич подобрал с земли целую пачку. Посмотрел на картинку и перевернул. С обратной стороны листовка была чистая.

— Бумага, — произнёс он почти с нежностью. — Товарищ старшина, вы видите? Бумага с неба.

— Бересту бросите? — спросил Климов.

— Нет. Бересту оставлю для истории. — Гуревич спрятал листовки в сумку чистой стороной наружу. — А писать буду на этом. Пусть немцы хоть так поработают на нас.

Мишка Долгов сидел на краю окопа и наматывал обмотку.

Обмотка после речки оставалась мокрой и тяжёлой, поэтому наматывалась плохо: то перекручивалась, то сползала. Долгов разматывал и начинал снова. Над ним, на бруствере, сидел Рябухин и наблюдал.

Мишка чувствовал этот взгляд затылком и краснел. Под таким взглядом у него с самого начала всё валилось из рук. Ещё в мае, в лагере, старший сержант смотрел на него точно так же. Вроде ругал как и остальных, но Мишка всё равно ронял винтовку или путал ногу в строю. Иногда не мог ответить на простой вопрос. Рябухин его не ругал. Рябухин просто смотрел, и от этого было хуже, чем от ругани.

— Дай сюда, — проворчал Рябухин.

Мишка отдал обмотку. Рябухин сел ниже, взял его ногу за щиколотку и начал наматывать сам. Быстро, туго, ровно, виток к витку. Пальцы у него были толстые, корявые, обожжённые на костяшках.

— Сверху вниз не мотай, — объяснял Рябухин, не поднимая головы. — Снизу вверх и внахлёст. Понял? На полпальца. Тогда не сползёт: с такой хоть в речку, хоть в болото.

— Я так и мотал, — отозвался Долгов, не поднимая взгляд.

— Ты на палец мотал, — хохотнул Рябухин. — Я видел.

Мишка промолчал. Рябухин закрепил конец, похлопал по обмотке ладонью и взялся за вторую ногу.

— Крылов мотал хорошо, — вспомнил он. — Лучше всех в роте. На финской мы с ним по двое суток в снегу лежали, у всех ноги поморожены, а у Тимохи нет. Всех учил, никто не слушал.

— А вы слушали? — спросил Мишка.

— Слушал, — вздохнул Рябухин. — Потому и с ногами.

Мишка смотрел на корявые пальцы на своей обмотке и не знал, что сказать. Сказать хотелось что-то хорошее про Крылова. Только Мишка Крылова почти не знал, видел в строю, слышал, как он говорит с Рябым.

— Он вас вытащил из полыньи, — вспомнил Мишка. — Вы говорили.

— Вытащил, — подтвердил Рябухин и закрепил второй конец. — А я его тут не вытащил. Он голову поднял. Ты голову не поднимай.

— Не подниму, — пообещал Мишка.

— Знаю я, как ты не поднимешь. — Рябухин встал и отряхнул колени. — Ты ведь на сплаве был?

— Был. — Мишка мотнул головой. — С четырнадцати лет.

— Я тоже был. Мальцом. На Ветлуге. — Рябухин посмотрел на речку и на ивняк. — Брёвна в заторе. Встанут — и стоят, хоть ты что. А потом одно сдвинешь багром, и пошли все разом. Вот и тут так.

Мишка не понял, к чему это, но спросить не решился.

Рябухин постоял ещё немного. Тяжело вздохнул, сунул руку за пазуху и вытащил сложенный вчетверо листок, затёртый на сгибах до прозрачности.

— Это от жены, — пояснил он. — Политрук читал. — Рябухин повертел листок в пальцах. — Политрук, он грамотный, он хорошо читает. Только у него своё горе, у политрука. Ему чужие письма читать тяжело, я вижу.

Мишка ждал.

— В другой раз ты прочтёшь, если что придёт, — решил Рябухин. — Ты. Другим не надо.

— Прочту, товарищ старший сержант, — согласился Мишка.

Рябухин спрятал листок обратно за пазуху и ушёл к своим окопам. Мишка посмотрел на обмотки. Сидели они туго и ровно, как никогда не сидели.

Девятого июля, к обеду, пришла новость. Шклов взят. Немцы перешли на этот берег Днепра у Шклова ещё утром. Взяли город и мост, и теперь были впереди, на той самой дороге, по которой собиралась выходить дивизия.

Громов объявил это коротко, возле колодца.

— Мы в окружении, — сообщил без лишних слов. — Приказ полка: ночью десятого атакуем на Шклов. Пробиваемся к Днепру. До ночи держим рубеж.

Рота выслушала. Кулагин открыл рот и закрыл, не найдя слов. Жук посмотрел на свой ДП, на диски, пересчитал их пальцем.

— Окружение, — повторил Сомов сипло. Его люди переглянулись. Они это слово уже знали.

Трошин сидел рядом с Жуком и тщательно протирал платком затвор чужой винтовки.