— Что дальше? — спросил я.

Патекатль указал на далёкие то ли руины, то ли остатки крепостной стены, то ли фундамент древнего сооружения. И растаял в воздухе.

Я сделал шаг, потом другой. Маки расступались передо мной, будто живые, и тут же смыкались за спиной, отрезая путь назад. Через минуту я уже не видел ни тоннеля, ни рельсов, ни даже намёка на то, что здесь когда-либо проходила железная дорога.

Только маки.

Бесконечные, красные, с чёрными сердцевинами-зрачками.

Они смотрели.

Всегда смотрели.

— Любопытные какие, — сказал я вслух, чтобы хоть что-то сказать.

Один мак качнулся особенно близко, и мне показалось, что я слышу шёпот. Неразборчивый, но настойчивый. Что-то вроде «сссюдааа» или «ссстой».

— Стою, — ответил я. — Дальше что?

Мак замолчал.

Я пошёл дальше.

Через некоторое время поле кончилось так же внезапно, как началось. Просто в какой-то момент я перешагнул невидимую границу, и цветы остались позади. А впереди…

Впереди был город.

Я остановился, пытаясь осмыслить увиденное.

Город был Самаркандом. То есть он был похож на Самарканд настолько, что сомнений не возникало. Бирюзовые купола мечетей, минареты, уходящие в небо, глиняные дувалы, узкие улочки, уводящие в лабиринт старого города.

Но были нюансы.

Первый нюанс обнаружился сразу за невидимой границей поля. Здесь стоял указатель. Самый обычный, дорожный, синий, с белой надписью. На указателе значилось:

САМАРКАНД — 0 км

БУХАРА — 300 км (или 300 лет, смотря как повезёт)

ДО ЧИСТОГО ЧЕТВЕРГА — рукой подать

ДО ВЫХОДА ИЗ СНА — не пытайтесь, всё равно не выйдет

Ниже кто-то маркером приписал: «Здесь был Вася. 1985 год. Проснитесь, Вася, вас дома ждут». И чужим почерком ниже: «Не ждут. Я проверил. 1987 год».

Я почесал затылок и двинулся к городу.

Ворота, через которые полагалось входить, отсутствовали. Вместо них зиял проём, завешанный ковром. Ковёр был старый, пыльный, с выцветшим рисунком, на котором угадывались сцены охоты. Барсы терзали оленей, всадники стреляли из луков в барсов, пешие воины добивали всадников — в общем, полный сюр.

Я отодвинул ковёр и шагнул внутрь.

И оказался на базаре.

Шум, гам, крики, запахи — всё смешалось в единый вал, который обрушился на меня изо всех сил. Продавцы вопили, расхваливая товар, покупатели торговались, где-то играла музыка, где-то ревел ишак, где-то женщина громко бранилась на непонятном наречии.

— Помидоры! Помидоры! — орал мужик в тюбетейке. — Свежие, только с куста!

Я посмотрел на его лоток. Помидоры были синие. Ярко-синие, как небо над пустыней.

— Они… того? — спросил я, кивнув на товар.

— Чего? — не понял мужик.

— Синие.

— А, это сорт такой, — отмахнулся торговец. — «Самаркандский сапфир». Сто граммов съешь — неделю спать не будешь. Килограмм съешь — вообще не проснёшься. Будешь брать?

— Я вообще-то уже не сплю, кажется, — сказал я. — Или сплю. Сам запутался.

— Тогда тем более бери, — обрадовался мужик. — Во сне всё полезно. Калории не считаются, фигура не портится. Вон, посмотри на него.

Он ткнул пальцем в сторону, где у прилавка с лепёшками стоял необъятных размеров мужчина в халате. Мужчина ел лепёшку, запивая её из огромной пиалы, и с каждым глотком становился всё больше. Буквально — я видел, как он раздувается, как воздушный шар.

— Абдулла, — пояснил торговец. — Третий год спит. Скоро через ворота не пролезет. Но ему нравится. Говорит, во сне можно себе позволить.

Абдулла откусил ещё кусок лепёшки и довольно улыбнулся.

Я зашагал дальше, лавируя между прилавками.

Торговали здесь всем. Золотом, тканями, специями, оружием, магическими артефактами, снами (да, я видел лавку с надписью «СНЫ ОПТОМ И В РОЗНИЦУ. ДОСТАВКА ДО ПОДУШКИ»), временем, воспоминаниями и даже тем, чему я не мог подобрать названия.

В одной из лавок сидел старик и продавал пустоту. Просто пустоту в стеклянных банках. На банках были этикетки: «Пустота космическая. Вакуум. Настоящий», «Пустота бытовая. Для заполнения пустых разговоров», «Пустота экзистенциальная. Дорого».

— Экзистенциальную за сколько возьмёте? — спросил старик, заметив мой взгляд. — Товар редкий, сам ловил.

— Где? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— В головах у философов, — старик понизил голос. — Они её производят в промышленных масштабах, сами не замечая. А я собираю. Перерабатываю. Фасую.

— И много наторговали?

— Да так, — старик махнул рукой. — На сны хватает. Я же здесь не по-настоящему. Сплю.

— А где по-настоящему?

— В Самарканде, — старик показал на окружающее. — Это сон. А настоящий Самарканд — там, — он махнул рукой куда-то за спину. — Или здесь. Я уже путаю.

Он вздохнул и отвернулся к своим банкам.

Я пошёл дальше.

Улочка вывела меня на площадь. В центре площади возвышался минарет. Только это был не просто минарет — это была башня, сложенная из часов. Тысячи, миллионы часов. Наручных, настенных, напольных, песочных, солнечных, даже огненных — я видел такие в музеях, где время измеряли сгоранием свечи.

Часы тикали. Все разом. И каждый показывал своё время.

На одних было три часа дня, на других — полночь, на третьих стрелки крутились как бешеные, на четвёртых стояли намертво.

— Башня Времени, — раздался голос сбоку.

Я обернулся. Рядом стоял человек в чалме, настолько длинной, что конец её волочился по земле и терялся где-то в переулке.

— Местная достопримечательность, — продолжил он. — Говорят, если собрать все часы мира в одном месте, время сойдёт с ума. Мы собрали.

— Зачем?

— А почему нет? — удивился человек. — Во сне можно всё.

Из переулка выбежала группа людей. Они гнались за своим хвостом. Буквально. У каждого из спины рос длинный пушистый хвост, и каждый пытался этот хвост поймать. Крутились на месте, падали, вставали, снова крутились.

— Кошачьи люди, — пояснил мой собеседник. — Им кажется, что если поймают хвост, то проснутся. Но не просыпаются. Потому что хвост — это часть их самих. Замкнутый круг.

Я посмотрел на башню. Часы тикали всё громче, и в этом тиканье мне начали слышаться слова.

«Тик-так-тик-так-ты-здесь-навсегда-тик-так-не-выйдешь-тик-так».

— Красиво поёте, — сказал я башне.

Часы обиженно замолчали.

— Не любит критику, — вздохнул человек в чалме. — Обидчивая.

Из-за башни выехал караван. Верблюды, нагруженные тюками, мерно покачивались, ступая по брусчатке. Погонщики в халатах что-то напевали. Я присмотрелся к тюкам. В каждом сидел человек.

— Что везёте? — спросил я у ближайшего погонщика.

— Сновидцев, — ответил тот. — Которые заснули слишком глубоко. Не могут проснуться. Мы их к Мулло возим.

— К кому?

— К Мулло-Сноходцу. Он их лечит.

— Лечит? Как?

— По-разному, — погонщик пожал плечами. — Кого будит, кого ещё глубже закапывает. Смотря сколько заплатят.

Один из тюков зашевелился, из него высунулась голова. Мужчина лет сорока, заспанный, с красными глазами.

— Ты тоже спишь? — спросил он меня.

— Похоже на то.

— Не высовывайся, — посоветовал он. — А то схватят и в тюк.

— Кто схватит?

— Мастера. Они тут всё контролируют. Базар, башню, караваны. Говорят, это их город.

Я хотел спросить подробнее, но погонщик дёрнул верёвку, и голова исчезла внутри тюка.

Караван проследовал дальше, скрывшись за поворотом.

— Много вас тут таких, — сказал человек в чалме. — Ходят, спрашивают. А ответы — вон они, — он кивнул на небо. — Видишь?

Я поднял голову.

На небе, среди облаков, висели буквы. Огромные, светящиеся, они складывались в слова. Только слова были незнакомые, то ли арабская вязь, то ли что-то древнее, забытое.

— Что там написано? — спросил я.

— А ты не знаешь? — удивился человек. — Это же твой сон. Ты должен знать.