Первые три секунды никто не двигался.

Это была не трусость и не растерянность. Это был тот особый, тягучий момент оценки, когда два бессмертных, проживших в сумме почти три столетия, прощупывают друг друга взглядом, дыханием, микроскопическим смещением центра тяжести. Я видел такие поединки прежде и знал: первый, кто сорвётся, часто проигрывает.

Хидара качнул нагинатой.

Всего лишь качнул — лезвие описало в воздухе плавную, ленивую дугу, словно он разминал кисть. Но я успел заметить, как пальцы перехватили древко, как сместилась стопа. Он искал дистанцию. Нагината пела в его руках, и песня эта была опасной.

Маро не шелохнулась.

Яри снова лежало на плече. Девушка смотрела сквозь Хидару, куда-то в сектор Волконских, и на её губах застыла та самая равнодушная полуулыбка. Мне захотелось крикнуть: «Да убери ты эту чёртову палку с плеча, он сейчас войдёт!»

Он вошёл.

Рывок Хидары был страшен. Я не сразу понял, что произошло — просто на месте японца возникла серая размытая тень, а нагината, сверкнув полутораметровой сталью, рубанула воздух там, где мгновение назад стояла Маро. Удар пришёлся бы точно в ключицу, разрубил бы до грудины.

Девушка не отскочила. Она шагнула вперёд.

Яри соскользнуло с плеча, встречая древко нагинаты вскользь, по касательной. Раздался сухой, резкий звук — не лязг металла, а скорее щелчок, будто столкнулись две бамбуковые палки. Маро даже не напрягла плечи. Она просто повела копьём, уводя чужой клинок в сторону, и тот, послушный её воле, прочертил линию на песке, взметнув фонтанчик пыли.

Хидара тут же отшатнулся.

Он не ожидал такой встречи. Я увидел, как дрогнули его брови — всего на миг, но этого хватило. Зрители в секторе Эфы выдохнули одновременно, единым порывом облегчения.

— Не лезет, — одними губами произнёс Мерген.

Я не понял, о чём он.

Хидара атаковал снова. Теперь он не пытался достать корпус — лезвие пошло низом, подсекая ноги. Сталь сверкнула у самого песка, и я физически ощутил, как дрогнули трибуны. Это был классический приём нагинаты: срезать противнику подколенные сухожилия, а потом добить сверху, когда рухнет.

Маро прыгнула.

Не назад — вперёд и вверх. Древко яри воткнулось в песок перед ней, и она, оттолкнувшись им как шестом, перелетела через свистящее лезвие. На миг она зависла в воздухе, неестественно долго для обычного человека, — кувырок вышел плавным, почти ленивым. Ифу взметнулось, открывая босые ступни.

Девушка приземлилась за спиной Хидары.

Яри уже не было у неё в руках. Копьё осталось торчать в песке, и я успел подумать: «Потеряла?» — но Маро и не думала его хватать. Вместо этого она развернулась на пятке и ладонью, открытой ладонью, толкнула древко нагинаты в бок.

Всего лишь толкнула.

Хидара качнулся, теряя равновесие. Его собственное оружие, которое он привык считать продолжением рук, неожиданно стало рычагом, направленным против него. Он сделал шаг в сторону, восстанавливая стойку, и в этот момент Маро выдернула яри из песка.

Она даже не запыхалась.

— Сто двадцать лет, — негромко сказал Мерген. — Он учился владеть нагинатой сто двадцать лет. И никогда не встречал женщину с копьём, которая не боится умереть.

Я сглотнул.

Хидара больше не улыбался. Лицо его сделалось бесстрастным, как у театральной маски, и в этом безмолвии читалась настоящая, глубинная ярость. Он сменил хват — пальцы скользнули ближе к лезвию, укорачивая дистанцию для скоростных рубящих.

— Сейчас пойдёт в ближний, — выдохнул кто-то из ланистеров.

Маро опередила.

Она не стала ждать, пока японец перестроится. Яри метнулось вперёд коротким, злым уколом — не в корпус, в правое запястье. Хидара парировал древком, сталь заскрежетала о сталь, и в этот миг девушка дёрнула копьё на себя.

Она не пыталась пробить защиту. Она тянула, зацепив нагинату гардой, и я вдруг понял, что это не атака — это капкан.

Хидара рванул оружие обратно.

Маро отпустила.

Японец по инерции качнулся назад, теряя ось, открывая левый бок, и тут же копьё, описав короткую петлю, метнулось ему в горло.

Остриё замерло в миллиметре от кадыка.

Время остановилось.

Хидара застыл, держа нагинату в опущенных руках. Он смотрел на Маро — не с ненавистью, не с обидой, а с каким-то странным, почтительным изумлением. Капли пота стекали по его вискам, пульсировала жилка на шее, прямо под остриём яри.

Маро улыбнулась.

По-настоящему — тепло, открыто, словно они не рубились только что насмерть, а разминались в додзё. Она чуть отклонила копьё назад, давая противнику возможность выдохнуть, и коротко поклонилась.

Хидара моргнул.

Медленно, с церемонной аккуратностью, он опустил нагинату на песок. Сделал шаг назад. Поклонился в ответ — ниже, чем требовал этикет, почти коснувшись лбом коленей.

— Победа! — взревел арбитр.

Трибуны взорвались. Сектор Эфы вскочил, люди обнимались, махали флагами, кто-то плакал. Я видел, как Барский, обычно невозмутимый, с силой сжал подлокотники и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Таиров улыбался, но улыбка была натянутой — он смотрел не на Маро, а на Волконского.

Старый князь сидел неподвижно, опустив плечи.

Маро подняла яри вертикально, отсалютовала сначала судейской ложе, потом — Волконским, потом — нам. Я поймал её взгляд, и мне показалось, что она чуть заметно подмигнула.

На песке не было ни капли крови.

— Она даже не вспотела, — тихо сказал я.

Мерген-оол повернулся ко мне.

— Это был не бой, — ответил он. — Это была песня.

Несмотря на всеобщее ликование, Барский отнёсся к безопасности с присущей ему педантичностью. Все организованно переместились в свой сектор, поздравили Маро, обменялись впечатлениями от схватки. Трубецкой лично поблагодарил Маро за победу. Сразу после этого мы попытались организовать отступление.

Почему отступление?

Да потому, что комплекс был забит журналистами, аккредитованными во всех Пяти Кланах. Кажется, выбрали сравнительно безопасный маршрут по пожарной лестнице, но и там дежурили вездесущие репортёры. Маро пришлось дать короткое интервью. При этом на некоторые личные вопросы вместо неё отвечала пресс-секретарь — симпатичная женщина лет тридцати пяти, от которой за версту веяло эмпатическим Даром. Фотовспышки и тянущиеся отовсюду микрофоны раздражали, но я всегда умел отсекать всё лишнее.

Выделять главное.

И в какую-то минуту я понял, что главное — это безобидный с виду мужик, держащий в руке диктофон. Правда, диктофон этот тип держал в левой руке. А в правой у него нарисовался левантийский кинжал.

Момент был выбран шикарно.

Я — в двух шагах позади Маро.

Убийца — прямо перед ней.

А все остальные агенты службы безопасности пытаются отжать репортёров и очистить коридор для прохода нашей делегации.

Ассасин незаметно извлёк оружие из скрытых ножен, удерживая его на обратном хвате и заложив большой палец между «ушами». Очевидным казалось решение занести руку для удара над головой и обрушить на Маро сверху вниз. Но тогда убийцу заметил бы и слепой. Поэтому «репортёр» незаметно провёл рукой вдоль пояса, вывернул кисть и уже собирался всадить остриё Маро в бок…

Но в этот момент я применил свой Дар.

Убийца распрямил локоть, но кинжал прошёл через Маро насквозь. С бешеной скоростью прошёл, потому что «репортёр» ещё и режим меты врубил. Со стороны могло показаться, что рука размазалась серым веером в горизонтальной плоскости. И этот веер как бы разрезал бессмертную надвое…

Маро изумлённо уставилась вниз.

Я шагнул сквозь девушку, левой рукой перехватил замедлившуюся кисть убийцы. Крепко, до хруста сжал. А правую выбросил вперёд. Трость, которую я успел перекинуть из одной руки в другую, ткнулась рукоятью в зубы мнимого журналиста.

Голова ассасина отлетела назад.

Маро теперь была за моей спиной, а другие папарацци бросились в разные стороны. Вокруг меня и напавшего на мечницу парня образовалось свободное пространство.