Захаров смотрел на меня внимательно.

— Разумно, — сказал он наконец. — Знаете, я не люблю людей, которые вываливают всё сразу, лишь бы понравиться. Обычно у них либо ничего за душой, либо они дураки. Пару дней — даю.

— И ещё, — добавил я. — Из текущего у меня в основном то, что в открытых источниках. Чаты, при чем не офисных работников, деловых каналов нет, так слухи. Если у вас есть свои расклады — я бы с большим удовольствием ознакомился. Чтобы понимать, где мои крохи ложатся в вашу картину, а где — мимо.

Тут он действительно усмехнулся. Коротко, одними губами.

— А вы наглый, Геннадий.

— Я практичный, — сказал я. — Если мы партнёры по интересу, то обмен информацией работает в обе стороны. Иначе это не партнёрство, а донорство.

— Делиться оперативными раскладами с гражданским лицом я не буду, — сказал он спокойно. — Даже не надейтесь. Но идею вашу я понял. Связь — через Игоря, у него есть ваш контакт, он вам утром звонил — номер сохраните.

— Договорились.

Я уже собирался встать. Разговор, в общем, был исчерпан. Захаров получил обещание второго пакета, я выторговал пару дней. Все при своих.

Но один вопрос у меня всё-таки висел. И я понимал, что второго случая задать его может и не быть.

Я поднялся, отодвинул стул. Дошёл до двери. И там обернулся.

— Игорь Андреевич. Один вопрос, если позволите.

— Слушаю.

— Вчерашнее. — Я смотрел ему в глаза, хотя толку от этого было ноль, читать всё равно было нечего. — Кому я дорогу перешёл? Кто заказал майора?

Захаров чуть откинулся на спинку. И — я готов был поклясться — в стальной глади его ауры что-то на долю секунды качнулось. Не эмоция даже. Лёгкое удовлетворение. Как у шахматиста, чей соперник наконец сделал ожидаемый ход.

— А я уж думал, вы не спросите, — сказал он. — Хорошо, что спросили. Был бы о вас худшего мнения.

— Так кто?

— Дроздов.

Я молчал. Ждал.

— Ваш местный депутат, — продолжил Захаров. — Олег Константинович. Кто-то ему недавно прикрутил гайки, и довольно крепко. Он психанул. Захотел, по всей видимости, показать, что ещё что-то может. Что у него ещё есть рычаги. Вот и нашёл по старой памяти знакомого майора в ГАИ, шепнул фамилию, пообещал благодарность. Топорно. Истерично. Можно даже сказать по-дилетантски.

— А вы откуда знаете?

— Знаю, — сказал он коротко. — Это моя работа — знать. Дроздов мне неинтересен, Геннадий. Мелкий он для меня. С ним вы уж как-нибудь сами разбирайтесь, у вас, я слышал, неплохо получается. Адвокат с Тверской, пресса, его подручные с подпиской ходят. Вот и продолжайте сами.

— Продолжу, — сказал я.

— Продолжайте. — Он снова положил ладонь на ноутбук. — Только под ногами у меня не путайтесь, когда будете его додавливать. Депутат ваш кое-кому ещё интересен, не мне. Так что бейте аккуратно. Без фейерверков.

В машине, по дороге обратно, я молчал и собирал картинку.

Дроздов психанул. Кто-то прикрутил ему гайки. Я уже знал кто. Орлов сидел у меня в «Киа» несколько дней назад, пил спёртый воздух трассы и спокойно рассказывал, что «спишет» Дроздова. Слишком много тот на себя нагрёб — дело по поджогу, Семён под подпиской, журналистка Анна Игоревна копает, Лосев в СИЗО. Орлов на такого ставить не будет. Орлов сказал прямым текстом: разберусь с твоим депутатом, выведу его из круга.

Вот они, эти самые «прикрученные гайки».

И Дроздов, почуяв, что почва уходит, что покровитель его отшил, что вокруг что-то рушится, — дёрнулся. Не от силы. От агонии. Когда человеку нечего терять и он понимает, что проигрывает, он перестаёт считать ходы и начинает бить наугад. По площадям. По таксисту, который зачем-то всё ещё дышит и которого не получается задавить «нормальными» средствами.

Майор с подброшенным стволом — это не ход сильного игрока. Это конвульсия проигрывающего.

Аналитик внутри меня раскладывал фигуры заново. Если Дроздов уже на этой стадии — значит, он на самом краю. Значит, надо не давать ему передышки. Через Ройтмана, через папку Елены, которая лежит у адвоката в сейфе и ждёт своего часа. Через тихий разговор, в котором депутату объяснят, что лучше уйти самому, по состоянию здоровья, чем под уголовное дело по совокупности.

А с Орловым — будет другой разговор. Совсем другой. Как договаривались — в среду.

— О чём задумался? — спросил Александр с переднего сиденья.

— О том, что зря толстовку надел, — соврал я. — В ней в машине жарко.

Он хмыкнул и больше не лез.

Высадили меня у подъезда. «Шкода» постояла секунду, будто прощаясь, и укатила.

Я не пошёл наверх сразу. Достал телефон, посмотрел на паутину трещин на экране. Лера за ночь и утро написала ещё дважды. «Доброе утро» и «Ты как там, живой?». Я набрал её номер.

— Гена! — Она ответила на втором гудке. — Ну наконец-то. Я уже начала думать всякое.

— Живой, — сказал я. — Целый и даже невредимый, на ногах стою. Доброе утро.

— Что у тебя вчера было? Звоню тебе, ты трубку не берешь, потом это твое твоё «всё нормально» уже поздно вечером. Ген, я же не дура.

— Были небольшие проблемы с одним местным деятелем, — сказал я, выбирая слова. — Помнишь, я тебе про депутата рассказывал? Который сервис мой когда-то спалил. Вот он решил мне настроение испортить. Не получилось. Всё уже улеглось.

— Точно улеглось? — В её голосе была настоящая тревога. Без игры.

— Точно. — Я смотрел на пустой двор, где вчера стояла патрульная «Гранд Витара». — Лер, честно. Сегодня уже совсем другая история. Я тебе при встрече подробнее расскажу, что смогу. Не по телефону.

— Опять «что смогу», — вздохнула она. Но без обиды. — Ладно. Ты, главное, цел. Я переживала так-то.

— Знаю. — Я улыбнулся в трубку, хотя она не видела. — Слушай, у тебя там моя ветровка осталась. На стуле.

— А, точно! Висит, я её повесила в шкаф, чтоб не помялась. С документами в кармане, я заметила. Ты вообще как без прав ездил, экстремал?

— Долгая история, — сказал я. — Заберу при первой возможности. Прямо завтра-послезавтра вырвусь.

— Да забирай когда хочешь. — Она помолчала. — А лучше вместе с собой меня куда-нибудь вырви. Из этого офиса. Сил уже нет. Я уже три часа на новые контракты смотрю, у меня глаза в трубочку.

— Договорились. Что-нибудь придумаю.

— Целую, — сказала она. И через секунду, тише: — Береги себя, Гена. Правда.

— И ты себя. И глаза свои. Они у тебя красивые. Пока.

Я убрал телефон. На душе стало легче. Крючок закрылся — ветровка нашлась там где и должна была найтись. Вот так моя забывчивость тянет за собой ниточку нормальной жизни.

Телефон зажужжал снова, едва я сунул его в карман. Толян.

— Шеф, ты живой? — Голос у Толяна был бодрый, рабочий. — Я тебе вчера вечером писал, ты пропал.

— Живой, Толя, живой. Все сегодня почему-то проверяют, живой ли я. Что у нас?

— У нас порядок. — Я прямо слышал, как он там улыбается. — Запись как обычно плотная, до конца недели под завязку. Сегодня три машины на диагностику и две на подвеску. Шиномонтаж вообще не разгибается, Димка с Мишкой вдвоём еле успевают, но сезон заканчивается, уже чуть полегче.

— Хорошо.

— И это, шеф. — Он понизил голос, будто делился важным. — Я тут посчитал на досуге. Сканер наш, который за сто двадцать ты брал, он уже окупился. Полностью. На электронных диагностиках отбили, плюс люди идут специально, потому что у нас, говорят, «по приборам всё видят, а не пальцем тычут».

И второй подъёмник тоже в плюс выходит. К маю, думаю, чисто заработает.

— Толя, ты меня сейчас прямо порадовал.

— А Мишка вчера отжёг снова, — продолжал он, уже посмеиваясь. — Приехал мужик на «Крузаке», диск погнутый, начал учить как работать мелкого, мол, чего так долго. А Мишка ему спокойно так: «Дядь, вы на гнутом диске полгода ездили и ничего, а пять минут подождать не можете?». Мужик аж заткнулся. Пацан растёт.