— Вот теперь я понимаю, — выдохнул он, — за что вы, гады, друг друга веником лупите. Это ж нирвана.

— О, заговорил по-буддистски, — заметил я. — Доходит.

Мясо тем временем мы поставили на угли. Шашлык на шампурах, купаты на решётке. Дежурили по очереди — кто не в парной, тот следит, чтоб не подгорело. Серёга, правда, чуть не прозевал свою смену, заболтавшись про какого-то общего знакомого, и купаты с одной стороны успели зарумяниться чуть сильнее положенного.

— Серый! — заорал Пашка, выскакивая из бани. — Ты чего творишь! Купаты горят!

— Не горят, а карамелизуются, — отбился Серёга, переворачивая решётку. — Это кулинарный приём.

— Это приём «забил на дежурство», вот это что за приём.

— Да нормальные купаты, не бухти.

Купаты, к слову, и правда вышли отличные. С хрустящей корочкой, сочные внутри. Пашка, который только что грозился Серёгу за них четвертовать, умял две штуки, не вставая.

Шашлык дошёл, когда мы уже были распаренные до состояния варёной картошки и слегка хмельные от пива. Накрыли стол в предбаннике — простой деревянный стол, на нём мясо горкой, рыбка, остатки купат, зелень, хлеб. Расселись.

Я отрезал кусок шашлыка, отправил в рот. Мясо таяло, сок брызгал, маринад сделал своё дело. Получилось.

— Гена, — сказал Пашка с набитым ртом, — ты где так готовить научился? Шашлык — закачаешься.

— Жизнь научила, — сказал я. Дежурная фраза, которая прикрывала всё, что нельзя объяснить.

— Жизнь, — фыркнул Серёга. — Меня вон жизнь учила-учила, а я всё равно уголь делаю вместо шашлыка. Видать, не у того учителя.

— У тебя руки из правильного места растут только для камер, — сказал Пашка. — Я ж помню, как ты на даче у тестя шашлык спалил. До углей. Тесть тебя потом полгода вспоминал.

— Один раз было!

— Два!

— Ну два. — Серёга махнул рукой. — Зато я парю как бог. Каждому своё.

Мы засмеялись. Я смотрел на этих двоих — раскрасневшихся, довольных, с блестящими от жира пальцами — и ловил себя на странном чувстве. В прошлой жизни у меня не было ни одного, с кем можно было вот так посидеть. Без повода и расчёта. Чтоб просто сидеть, есть руками шашлык и ржать над спалённым на чужой даче мясом.

Друзей у Макса Викторова не было. Совсем. А у Гены, оказывается, были. И они достались мне в нагрузку к телу, и оказались куда более ценным активом, чем любой офшор.

— Чего загрустил? — толкнул меня Пашка локтем. — Давай, открывай пиво. Не для того отпрашивались, чтоб ты тут в думы впадал.

— Да я не грущу. — Я открыл по новой банке. — Хорошо мне с вами, мужики. Вот честно.

— Опа, — Серёга поднял брови. — Гена расчувствовался. Это всё пиво.

— Это всё баня, — поправил я. — Баня души лечит.

— Во-о, — Пашка ткнул пальцем в потолок. — Золотые слова. Запиши, Серый, на табличку повесим.

— Сам пиши, у тебя почерк красивее.

— У меня почерк как у врача. Никто не разберёт.

— Ну вот, мудрость и должна быть загадочной.

Я хохотал так, что закашлялся пивом, и Серёга колотил меня по спине, приговаривая, что вот, мол, человека спасаю, а он мне даже не платит. Пашка предложил, что в качестве платы Серёга может забрать недоеденную рыбку. Серёга обиделся, сказал, что его дружба дороже рыбки. Пашка уточнил — насколько дороже, на две рыбки или на три. Препирались минут десять, пока не сошлись на том, что дружба бесценна, но рыбку всё равно поделят по-братски.

Сидели мы долго.

Говорили обо всём и ни о чём. Пашка рассказывал про детей — старший в футбол ходит, средний учится так себе, младшый в три года уже всеми в садике командует. Серёга жаловался на начальство в ЦОДД, на новую систему, которая вечно глючит. Я больше слушал, вставлял реплики, подливал пива и чувствовал, как растворяюсь в этой простой тёплой компании.

Несколько раз ныряли снова в парную — уже без фанатизма, для удовольствия. Купель тоже навещали, и каждый раз Пашка устраивал перед ней целое представление, словно перед погружением на дно Марианской впадины.

— Я не понимаю, — говорил он, стоя по пояс в ледяной воде, — почему я каждый раз сюда лезу. Я ж нормальный человек. У меня высшее образование.

— Зов предков, — серьёзно объяснял Серёга. — Деды так делали. И прадеды.

— Деды были закалённые. А я в офисе сижу.

— Так закаляйся. Лезь глубже.

— Я тебя сейчас сам закалю, гад.

К полуночи мы выдохлись окончательно. Сытые, чистые, распаренные, размякшие. Сидели за столом уже вяло, разговор тёк лениво, паузы становились всё длиннее и уютнее. Пашка в какой-то момент начал клевать носом прямо над тарелкой.

— Так, бойцы, — сказал я. — По-моему, пора по комнатам. А то Пашка сейчас в рыбку лицом упадёт.

— Не упаду, — пробормотал Пашка, не открывая глаз. — Я бдю.

— Ты бдишь так, что храпеть скоро начнёшь.

— Это медитация.

Мы кое-как растолкали его, прибрали со стола. Поднялись на второй этаж, разбрелись по комнатам. Я упал на узкую кровать с чистым бельём, и тело — благодарное, выпаренное, отмякшее — провалилось в сон почти мгновенно.

Перед тем как отрубиться, я успел подумать — просто баня с шашлыками. Просто друзья, с которыми хорошо.

Где-то за стенкой уже раскатисто храпел Пашка — мощно, с переливами, как и обещал Серёга. Я усмехнулся в темноту.

— Бдит, — сказал я тихо сам себе.

И уснул без снов.

Проснулся я от солнца, которое било в окно второго этажа сквозь занавеску в мелкий цветочек. Полежал минуту, прислушиваясь к телу. Тело отзывалось приятной тяжестью и какой-то чистотой изнутри, будто из него выпарили не только пот, но и весь хлам, что копился неделями. Голова не болела — пива выпили в меру, основная нагрузка ушла в парную.

За стенкой было тихо. Пашка отхрапел своё и теперь, видимо, добирал последние сны.

Я спустился вниз. В предбаннике на столе стояла горячая литровая банка с кофе, замотанная в полотенце, — хозяин занёс утром, как и обещал. Рядом три кружки и пакет с сушками. Я налил себе, сел на лавку и стал пить мелкими глотками. Кофе был так себе, растворимый, но горячий и с молоком, и после бани заходил отлично.

Минут через десять сполз Серёга, мятый, со следом от подушки через всю щёку.

— О, живой кто-то есть. — Он плюхнулся напротив, потянулся к банке. — Слышь, а Пашка где?

— Спит. Бдит.

Серёга хмыкнул, налил себе.

— Хорошо вчера посидели, — сказал он, отхлёбывая. — Я уж и не помню, когда так. Просто мужиками, без начальства.

— Без начальства — это ты погорячился. — Я кивнул на себя. — Я тут вообще-то твой клиент. Сейчас допьёшь кофе и пойдёшь машину мне с утра пробивать по камерам.

Серёга поперхнулся, потом заржал.

— Вот ты гад. Человеку и расслабиться не дашь.

Пашку мы добудились через полчаса. Он сошёл вниз с лицом мученика, выпил подряд две кружки, заявил, что воскрес, и тут же предложил повторить всё это «на майские». Серёга поддержал. Я сказал, что подумаю, имея в виду «да», и оба это поняли.

Прибрались, выгребли мусор, заперли сруб и положили ключ под условленный камень. Я развёз их по домам — сначала Пашку на окраину, потом Серёгу к его подъезду. Пашка на прощание долго тряс мне руку и говорил, что я мужик, каких поискать. Серёга просто хлопнул по плечу и сказал «спасибо, Ген». От него этого хватило.

К себе на Ворошилова я вернулся к полудню.

В квартире было тихо и пусто, как обычно. Я кинул сумку с банными причиндалами в угол, открыл окно — проветрить застоявшийся воздух. Поставил чайник. Пока он закипал, я торчал у окна и смотрел во двор.

И двор подкинул мне маленький подарок.

От подъезда шёл Виталик. Сосед-десантник, гроза парковки, мужик с наколкой «За ВДВ» и вечно кислым лицом. Только лицо сейчас было не кислым. Рядом семенила Дашка, дочка его, шестнадцать лет, наушники болтались на шее. Они о чём-то оживленно разговаривали, и Виталик вдруг громко засмеялся — через стекло я не слышал, но видел, как у него тряхнуло плечами. Дашка пихнула его локтем в бок, он картинно сделал вид, что заваливается. Дурачились, в общем. Отец с дочерью, которые недавно опять научились друг с другом говорить.