А потом провалился.

Спал я, кажется, минуты две.

По ощущениям — только-только веки сомкнулись, только тьма затянула, тёплая и мягкая, без снов, без воды, без бабушкиной печки. И тут же — звонок.

Телефон дребезжал на полу у дивана, где я его бросил. Экран горел в темноте и резал глаза. Я нащупал его, поднёс к лицу. Цифры на часах — начало первого ночи. Значит, проспал я всё-таки часа три, не две минуты. Но легче от этого не было ни капли.

Номер незнакомый. Хотя нет — знакомый. Елена. Дроздова.

Сон слетел мгновенно. Аналитик внутри поднялся, отряхнулся, включился в работу раньше, чем я поднёс трубку к уху. Елена звонит в час ночи. Такого не было. Значит, что-то случилось.

— Да.

— Гена! — Голос у неё был не свой. Задавленный, сорванный, на грани. Даже через телефон, где интерфейс не работал, я слышал в нём чистый ужас. — Гена, он узнал. Про Светлану. Он узнал, он пьяный, он мебель бьёт, он меня убьёт, он…

— Стоп. — Я сел на диване, спустил ноги на холодный пол. Голова ещё гудела, но соображала. — Елена. Дыши. Где он сейчас?

— В туалете! — Она почти кричала шёпотом, если так можно. — Я его заперла, я стул подставила под ручку, а он там, он дверь выбивает, он пьяный вусмерть, он еле стоит, но он бьёт, он бьёт по двери, Гена, я не знаю, сколько она продержится…

Я услышал на фоне глухой удар. Потом ещё один. И пьяный рёв, неразборчивый и в чем-то животный.

— Так. — Голос у меня стал ровным и жёстким, тем, каким я в прошлой жизни разруливал кризисы, когда всё горело. — Елена, слушай меня внимательно и делай, что говорю. Дети где?

— По комнатам… по углам забились… дочь плачет…

— Сын дома?

— Дома, дома…

— Зови сына. Пусть тащит ближайший стол, комод, что тяжёлое — и подпирайте дверь дополнительно. Стула мало. Тяжёлое к двери, поняла?

— Да… да, сейчас… — Она отняла трубку, я услышал, как она зовёт сына, срывающимся голосом, и как тот отзывается — испуганно, но собранно.

— Дальше. — Я уже встал, натягивал кроссовки одной рукой, зажав телефон плечом. — У тебя тревожная сумка собрана? Документы, деньги, карты — есть где-то наготове?

— Есть! — В голосе мелькнула опора, за которую можно ухватиться. — Я собрала, давно собрала, стоит в гардеробной, как ты сказал!

— Молодец. Хватай её. Документы на детей тоже. Наличные, карты — всё бери. И одевайтесь по-быстрому, минимум вещей, не тряпки собирай, а самое нужное.

Ещё один удар по двери на фоне, треск. Елена всхлипнула.

— Гена, а куда мы?

— На вокзал. — Я схватил ключи от машины со стола, сунул в карман. — Серпуховский железнодорожный, знаешь где? Такси вызывай прямо сейчас, не жди. Едьте на вокзал, я там буду через пятнадцать минут. Не в свою машину — в такси, чужое, чтоб не палиться. Поняла?

— Поняла… такси, вокзал, пятнадцать минут…

— Всё, действуй. И не бойся. Он пьяный, координация ни к чёрту, дверь он вам будет ковырять до утра. Вы успеете десять раз уехать. Двигайте.

Я сбросил, не дожидаясь ответа, — ей сейчас было не до вежливости, ей надо было бежать. И тут же, на ходу, влезая в куртку в тёмной прихожей, набрал следующий номер.

Ройтман. Герман Аркадьевич.

Гудки шли долго. Час ночи как-никак. Я уже думал, что не возьмёт, но на седьмом или восьмом трубку сняли, и хриплый со сна голос произнёс:

— Геннадий. Что случилось в такое время?

— Герман Аркадьевич, простите, что бужу. — Я запирал дверь квартиры, спускаясь по лестнице через две ступени. — Дроздов сорвался. Пьяный, узнал про Светлану, дома дебош, жену чуть не покалечил. Она с детьми сейчас уходит. Я забираю их с вокзала.

На той стороне повисла пауза — короткая, я почти слышал, как адвокат просыпается окончательно, как включается его холодная профессиональная голова.

— Так. — Голос стал сухим и собранным, ни следа сна. — Куда вы их везёте?

— Пока не знаю. Думал…

— Ко мне в офис. Тверская. — Он не спрашивал, он распоряжался. — Там есть где разместить, есть охрана в здании, есть сейф с документами. Везите прямо туда, я выезжаю. Дети напуганы?

— Напуганы.

— Понятно. — Он помолчал, и я услышал, как он вздохнул. — Ну что ж. Папку теперь хоть на выброс. Тихого сложения полномочий не выйдет — он сам себе всё сжёг сегодня ночью. Ладно. Это даже упрощает дело, хотя и грязнее выйдет. Везите людей, Геннадий. Об остальном подумаем на месте.

— Спасибо, Герман Аркадьевич.

— Не благодарите. Просто довезите их целыми.

Он отключился. Я выскочил во двор, в холодную апрельскую ночь, где под фонарём поблёскивала белая «Киа». Мигрень ещё держалась, тупой болью в затылке, но её я сейчас не замечал.

Двор был пуст. Я дёрнул дверцу, плюхнулся за руль, повернул ключ. Мотор схватился с полуоборота. Я вырулил из-под окон Виталика, вывернул на пустую ночную улицу и вдавил газ.

Пятнадцать минут до вокзала. Успею за двенадцать.

Спать — потом.

Ночной Серпухов лежал пустой, как выключенный. Светофоры мигали жёлтым, у «Пятёрочки» на углу горела одинокая витрина, и больше — ничего. Я гнал по Ворошилова, потом по Джона Рида, и мигрень стучала в затылке ровно в такт разметке. Таблетка своё отработала наполовину и сдалась.

Ну и денёк выдался. Утром бабушкины караси, днём мужик с отцовскими часами, вечером Марина с голубцами, а под занавес — пьяный депутат, выламывающий дверь собственного туалета. Кто-то там наверху явно решил проверить меня на износ. Проверяйте, ребята. Тело у Гены выносливое, а я упрямый.

К вокзалу я долетел за двенадцать минут, как и обещал себе. Привокзальная площадь была освещена мертвенным белым светом, у входа дремали два таксиста в своих машинах, и голуби где-то под козырьком возились, как будто им тоже не спалось.

Такси с Еленой подъехало через четыре минуты. Я узнал их раньше, чем открылась дверца, — интерфейс дотянулся и выдал мне картину, от которой заломило зубы.

Чёрная кайма. Плотная, густая, по всему контуру её ауры, и на языке у меня осёл вкус металла. Ужас. Так фонят люди, которые несколько часов подряд думали, что сейчас умрут. Рядом — рваное синее пятно поменьше, всё в ледяных иглах. Дочка. И третье — старательная серая сталь, натянутая поверх того же синего льда. Сын. Пацан держал лицо изо всех сил, и под этим лицом у него всё ходило ходуном.

Я вышел, открыл багажник своей машины. Елена выбралась из такси первой — в пальто, наброшенном поверх домашнего платья, простоволосая. На запястье у неё, когда она подхватила сумку, мелькнула свежая ссадина. Я сделал вид, что не заметил. Пока.

— Гена. — Голос у неё сел до хрипа. — Гена, мы…

— Всё, вы уже здесь. — Я забрал у неё сумку, кивнул детям. — Грузимся. Сумки в багажник, сами назад. Поехали, по дороге всё расскажете.

Сын молча перетаскал вещи. Дочка — в куртке поверх пижамных штанов с какими-то мультяшными котами — залезла на заднее сиденье и вжалась в угол. Синий лёд в ней колол меня даже через спинку кресла. Елена села рядом с детьми, посередине, и обняла обоих сразу, как наседка.

— Телефоны, — сказал я, трогаясь. — Ваш, Елена, выключить совсем. Детские — в авиарежим.

— Зачем? — спросил сын. Первый раз подав голос.

— Затем, что папа ваш — человек со связями, а я человек осторожный. — Я вырулил с площади на пустую дорогу. — Пьяный он до утра, а утром протрезвеет и начнёт соображать. Пусть соображает в пустоту.

Елена завозилась, выключила аппарат. Экран погас, и мне показалось, что ей от этого стало легче — как будто она обрезала провод, по которому до неё дотягивался тот рёв из-за двери.

До МКАДа я шёл ровно, без лихачества. Трасса ночью была почти голая — фуры, редкие легковушки, и мы. В салоне резонировало так, что хоть форточку открывай: три перепуганных человека в замкнутой коробке — это, я вам скажу, тот ещё компот. Чёрная кайма Елены, синий лёд детей, и всё это варилось вокруг меня, оседая на языке металлом пополам с чем-то кислым.