Идиот сентиментальный, сказал я себе. И тут же подумал — ну и ладно. Лучше так, чем как раньше.

Я завёл мотор и поехал домой.

Домой я дотащился на автопилоте, не помня дороги. Поднялся к себе, бросил куртку на стул. Есть не хотелось, работать не хотелось, думать о Орлове, Каспаряне, Захарове и прочей шахматной швали не хотелось вообще.

Мне нужна была тишина. Настоящая, не та, что в пустой квартире, а та, в которой замолкает голова.

И я знал, где её взять.

Я спустился к Тамаре Ильиничне, позвонил в дверь. За дверью сразу загрохотало, заскреблось, и низкий радостный вой возвестил, что Барон меня учуял раньше, чем хозяйка дошла до замка.

— Геночка! — Тамара Ильинична открыла, в фартуке, с полотенцем через плечо. — А я как раз думала, кто Барона выгуляет, у меня колено разнылось с утра, спасу нет. На погоду, видать.

— Я выгуляю. — Барон уже скакал вокруг меня, бил хвостом по стене так, что фотографии в коридоре подрагивали. — Мы надолго.

— Да гуляйте сколько хотите, ему только в радость. — Она пристегнула поводок, сунула мне в руку. — А ты чего смурной такой? Случилось чего?

— Устал просто. — Я потрепал Барона по голове. — Сейчас вот с этим товарищем подышу — отпустит.

— Ну подыши, подыши. — Она глянула на меня внимательно, по-докторски. — Светлый ты обычно, а сегодня вон какой пасмурный. Зашёл бы потом на чай.

— Зайду, — пообещал я. На этот раз, кажется, не соврал.

Мы вышли во двор. И как только Барон оказался рядом, в радиусе своих десяти метров, интерфейс выключился. Полностью. Будто кто-то щёлкнул рубильником и оборвал весь фон — чужие ауры из окон, остаточные шлейфы эмоций, вечный гул, который я таскал в голове днями на пролёт.

Тишина. Чистая и гулкая. Блаженная.

Барон тянул меня к скверу, нюхал каждый столб, каждый куст, помечал территорию с таким серьёзным видом, будто подписывал важные документы. Я шёл за ним и просто дышал. Сырым апрельским воздухом, мокрой корой. Без вкуса чужой лжи на языке, без рези от чьего-то страха.

Лёха хотел, чтоб у его семьи было всё. Я постараюсь сделать так, чтоб было. Тёма пойдёт в нормальную школу, Оля встанет на ноги со своим SMM, они съездят на это чёртово море, которого Лёха так и не увидел. А Дроздов получит своё. Тихо или громко — это уже детали. Но получит.

Барон обернулся, глянул на меня умными карими глазами, гавкнул коротко — мол, чего застыл, пошли дальше. И мне стало чуть легче.

— Пошли, дружище, — сказал я. — Пошли.

И мы пошли дальше по мокрой дорожке сквера, под голыми ветками, с которых всё ещё капала вода. Собака впереди, я следом. И, если не считать утро у Леры, впервые за этот длинный паршивый день в голове наступила полная, ничем не нарушаемая тишина.

Когда зазвонил телефон, я как раз допивал кофе, стоя у окна. Жилин. Петр Иванович, кровельщик из-под Тулы, который перекрывал бабушке сени и которому я скинул задачку посерьёзнее.

— Геннадий Дмитрич, доброго. Не разбудил?

— Какое там разбудил, Петр Иванович. Я уже вторую кружку добиваю.

— Ну и молодец. Я чего звоню-то. Поговорил я с Егором, помнишь, я тебе сказывал? По ангарам который, по быстровозводимым. Описал ему всё как есть — где гаражи стоят, сколько их, что ты хочешь объединить.

Я отставил кружку, подтянул табурет и сел. Это был разговор, ради которого стоило присесть.

— И что Егор?

— А Егор посчитал. — Жилин крякнул в трубку, неспешно, по-своему. — Выходит у тебя по пятну, если все гаражи вместе с Палычевым взять, метров пятнадцать на тридцать. Это, считай, четыреста пятьдесят квадратов под крышей. Ты ж тёплый хочешь, я правильно понял?

— Тёплый. Не баня, конечно, но чтоб зимой мужики не отмерзали под машинами.

— Во-от. Тёплый. По рынку такой сейчас от девяти миллионов идёт, я тебе как на духу. А Егор за семь сделает. Он с заводом напрямую работает, у него свои выходы на металл, своя бригада сборщиков, свой цех. Не перекуп какой.

Семь миллионов. Я смотрел на подсолнухи на клеёнке и пересчитывал в голове. В свободном фонде у меня болталось около полутора. Остальное было либо в обороте «Диагноста», либо заморожено намертво — те самые сорок семь биткоинов, которые я очень медленно выводил.

— А может и подешевле выйти, — добавил Жилин. — Если фундамент под гаражами оставить получится. Я сам видел, как его в своё время лили — крепкий, на совесть, не нынешняя халтура. Если Егор его примет, ещё скинет. Утеплитель он, правда, у перекупов берёт, поэтому и держит цену. Но материал нормальный, я проверял.

— Принял, Петр Иванович. — Я потёр переносицу. — Спасибо вам огромное. Дайте мне пару недель. Ну, месяц от силы. Соберусь — наберу, сведёте нас с Егором.

— Договорились, Геннадий Дмитрич. Не пропадай.

Я положил телефон на клеёнку и допил кофе одним глотком.

Семь миллионов. Полтора в наличии. Разница, мягко говоря, ощутимая. Либо бить стройку на этапы — фундамент сейчас, каркас потом, утепление к зиме. Либо искать деньги. А искать я, в общем-то, знал где.

Ладно. Это потом. Голова с утра ещё не та, чтобы решать задачки на семь миллионов.

Я набрал бабушку. У неё всё было хорошо: крыша больше не течет, Маркиз притащил очередную мышь и гордо положил у порога, гортензии прижились, Валя со своим артритом дохромала в гости на чай. Я слушал её неспешный голос и чувствовал, как внутри отпускает.

Потом позвонил Лере.

— Я вся в бумажках, — сказала она вместо приветствия. — Спецификация новая пришла, уже всю голову сломала. Но о тебе думаю постоянно, между прочим.

— Аналогично. — Я улыбнулся в трубку. — Только ты давай, сосредоточься на работе. Думать обо мне будешь вечером, в нерабочее время.

— Деспот. — Она хмыкнула. — Слушай, Ген. Инга сегодня с утра на айтишника наехала. У неё какой-то доступ пропал, к чему-то там. Он отмолчался, мол, ничего не знаю, не трогал. А мне потом доложил, конечно.

Ага. Засуетилась.

— Держи ухо востро, — сказал я. — Тебе она пока ничего не говорила?

— Нет. Молчит и улыбается.

— Вот и пусть улыбается. И машет. Не подавай виду. Работай как работала.

— Поняла, командир. Ладно, буду пахать дальше. Целую тебя.

— И я. Пока.

Я положил трубку и открыл «Авито». Полистал, нашёл то, что искал, созвонился, забронировал. Маленькое дело, но нужное. Об этом расскажу позже.

А ближе к вечеру я понял, что заслужил отдых. Длинная паршивая неделя — Орлов, майор с подброшенным стволом, кладбище, Лёхина могила, заплаканная Оля. Голова гудела, как трансформаторная будка. Мне нужно было выгрузить из неё весь этот хлам, и я знал ровно один безотказный способ.

Я набрал Панкратова.

— Привет, — буркнул он вместо «алло». — Говори, что надо. Но не надейся, что много получишь. Ты лимит вычерпал еще пару месяцев назад.

— Не, ну раз ты не хочешь много, — протянул я, — то я выдам тебе всего лишь одну банку пива.

Пауза.

— Оппа. — Голос у Сереги сразу потеплел. — Интересно. А если не?

— А если не, то хватай завтра после обеда Пашку, отпрашивайтесь у жён, и поедем в баню.

В трубке хрюкнули, потом заржали в голос. По-доброму так, заразительно.

— Да неужели, Гена? — выдавил он сквозь смех. — Ты меня сейчас, по ходу, на измену поставил. Я уж думал, опять кого пробить надо, машину какую по камерам выцепить. А он — баня. Я аж присел.

— Цени, Серый. Я редко в благотворительности замечен.

— Это да, это я заметил. — Он отдышался. — Считай, договорились. Сейчас Пашке звякну, он на радостях, поди, на работе на месте подпрыгивать начнёт. Отзвонюсь. После четырех буду свободен. Адрес кинешь? Мы подъедем.

— Я заеду за вами. В пять у твоего дома.

Он скис на секунду.

— Так ты что, за рулём, что ли, будешь? Какая ж это баня за рулём, это издевательство одно.

— Машину там брошу, если что, — схитрил я. — Утром заберу. Не переживай за мою печень, она ещё меня переживёт.