Заявление писали в офисе, под диктовку Ройтмана.

Он расхаживал по кабинету и выдавал формулировки — сухие, без единого лишнего прилагательного, и от этой сухости текст выходил страшнее любых эмоций. «Высказывал угрозы убийством в мой адрес… воспринимала данные угрозы как реальные, поскольку… находился в состоянии алкогольного опьянения, наносил удары по двери, за которой…» Елена писала от руки, ровным ученическим почерком. Дважды останавливалась. Оба раза сама, без уговоров, продолжала.

Отдельным листом легли объяснения по утреннему звонку — время, номер, аудиозапись прилагается. Ройтман упаковывал всё это в папку с аккуратностью сапёра, укладывающего щуп в футляр.

— Копия пойдёт в прокуратуру, — сказал он, завязывая тесёмки. — Оригинал полежит у меня до вашего решения, Елена. Как договаривались: ход даёте вы. Но с этой минуты у вас есть выбор. Вчера в это время его не было.

Елена посидела над подписанными листами ещё секунду. Потом отодвинула их и посмотрела на нас обоих.

— Знаете, что странно? — сказала она. — Мне двадцать лет казалось, что подписать такое — это как собственный дом поджечь. А подписала — и ничего не сгорело. Наоборот. — Она поискала слово. — Проветрили.

Сын стоял в дверях кабинета — пришёл звать обедать, да так и остался. Он слышал последнюю фразу. И я увидел, как стальная плёнка, которую пацан держал на себе эти сутки, наконец треснула и сошла, а плечи у него распрямились сами, без команды. Он сделался выше сантиметра на три. Вот так, в дверных проёмах, из мальчишек и получаются мужики.

Из офиса на Тверской я выехал в начале третьего.

Перед отъездом мы с Ройтманом и Еленой посидели на кухоньке — короткий совет на троих, без протокола. Вопрос стоял один: где семье жить дальше. Комнаты в офисе годились на пару ночей, но с детьми в них долго не просидишь. Дочке нужно хоть какое-то подобие нормального дня, сыну — угол, где можно закрыть дверь и переварить всё, что на него свалилось.

— Сегодня-завтра решу, — сказал Ройтман. — Либо гостиница с длительным проживанием, либо квартира через проверенных людей. Оформление в любом случае пройдёт мимо вашей фамилии, Елена. Найти вас можно будет разве что случайно, а случайностей я в своей практике не встречал уже лет двадцать.

— Я заметила. — Елена слабо улыбнулась. — У вас, по-моему, и случайности проходят по описи.

— Со школой для дочери тоже что-нибудь придумаем, — добавил Ройтман, делая пометку в ежедневнике. — Пара недель дистанционно, справка найдётся. Ребёнку сейчас полезнее выспаться, чем ходить строем.

Елена кивала и записывала за ним в блокнотик — то ли учительская, то ли секретарская привычка, я так и не спросил, кем она работала до замужества. Ровное серебро без ржавых прожилок держалось в её ауре со вчерашнего дня. Ночная чёрная кайма ушла насовсем, и на языке у меня рядом с ней больше не вязло металлом. Дочка за столом в приемной рисовала фломастерами — судя по ушам, кота, судя по габаритам, откормленного на убой. Сын сидел рядом с телефоном, но я видел, что он слушает взрослых. За сутки пацан выучился слушать всё, что произносится в его радиусе. Полезный навык, жаль только, что добыт паршивой ценой.

Телефон дзынькнул, когда я уже надевал куртку. Госуслуги: «Ваш заграничный паспорт готов к выдаче». Приёмные часы — до восемнадцати ноль-ноль.

Я посмотрел на уведомление и хмыкнул. Первый заграничный паспорт Геннадия Дмитриевича Петрова, тридцати семи лет от роду. У Макса Викторова штампы в паспорте заканчивались быстрее, чем страницы, а Гена вот дожил до первой в жизни бордовой книжицы. Ну что ж, поедем получать. Заодно и обстановку в городе проверим.

Знал бы я, насколько в точку окажется эта мысль.

Елена вышла проводить меня к лифту.

— Гена. — Она помялась. — Я вчера так и не сказала по-человечески…

— И не надо. — Я нажал кнопку вызова. — Скажете потом. Когда всё закончится и можно будет разговаривать не шёпотом.

— Договорились. — Она попыталась улыбнуться, и у неё почти получилось.

М2 после обеда шла свободно. Подольск остался позади, потянулись поля с серыми апрельскими перелесками. Я прикидывал, успею ли после миграционного отдела заскочить в «Диагност», когда зазвонил телефон.

Панкратов.

— Ген. Ты сейчас где? — Голос у него был тихий и какой-то казённый.

— По М2 качусь, к Чехову подъезжаю. А что?

— А то. — Он помолчал, на фоне хлопнула дверь, зашуршали шаги. Вышел из кабинета, понял я. — Не знаю, что ты там опять накуролесил, но по городу на тебя ориентировка. Устная, по сменам передали. Ты и твоя белая «Киа». Остановить под любым предлогом и задержать до выяснения.

— До выяснения чего?

— Вот и я спросил. Никто не уточняет. «До выяснения» — и всё, дальше не вашего ума дело. — Он выдохнул в трубку. — Официальной бумаги нет, в сводках пусто. Чисто голосом, от кого-то сверху. Понимаешь, чем пахнет?

Чем пахнет, я понимал. Официальная бумага оставляет след, за неё потом отвечать. А устная команда — инструмент безотказный: остановили за «непристёгнутый ремень», продержали три часа в отделе, извинились, отпустили. И попробуй потом что-нибудь докажи.

— Понял тебя, Серёг. Спасибо. Выручил, честно.

— Я тебе не звонил, — буркнул он.

— Само собой. Ты мне вообще никогда не звонишь, я уже обижаться начал.

Он фыркнул и отключился.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и какое-то время просто ехал, переваривая. Серёга ведь рисковал этим звонком, и рисковал не абстрактно. Начальство уже раз намекало ему насчёт моих дел, он сам говорил, что уходит в отпуск от моих приключений. И всё равно вышел из кабинета в коридор и набрал. Одноклассник Гены, с которым сам Гена, кажется, и дружил-то по инерции. Таких долгов я не забывал даже в прошлой жизни, а в этой — тем более.

Я перестроился в правый ряд и сбросил до девяноста, чтобы думалось ровнее. Авторство угадывалось с одной ноты — Дроздов, чтоб его. Утром он орал мне в трубку про «сгноят» и «землю жрать будешь», а к обеду, видимо, добрался до записной книжки. Ручные погоны у него в городе остались — истории с Зитнером мне хватило, чтобы в этом убедиться. Правда, в прошлый раз меня вытащила серая «Шкода» с двумя внимательными людьми внутри. Рассчитывать, что она снова материализуется в нужном дворе в нужную минуту, было бы наивно даже для очень везучего человека. А везучим я себя в последние сутки как-то не ощущал.

Развернуться? Паспорт ждёт до шести. Завтра ориентировка никуда не денется, послезавтра тоже, а билеты на майские таяли с каждым днём. И потом, было в этом что-то унизительное — объезжать десятой дорогой город, в котором у меня дом и сервис.

Ладно. Ориентировка выписана на Петрова и на белую «Киа». Значит, в город поедет кто-нибудь другой и на чём-нибудь другом.

В Чехове я свернул к торговому центру и загнал «Киа» на общую парковку, в середину ряда, между минивэном и заляпанным пикапом. Открыл приложение каршеринга. Ближайшая машина обнаружилась в восьми минутах пешком — серый «Рио» с помятым задним крылом. Через десять минут я уже сидел в чужом салоне с картонной ёлочкой на зеркале и следами чьих-то сладких духов. Подогнал кресло, поправил зеркала, завёл. Мотор у «Рио» оказался жизнерадостнее внешнего вида — тянул честно, без одышки. Я мысленно поставил галочку: каршеринг выручает меня уже который раз, надо бы им букет прислать.

Секретный агент на мятом «Рио» с ёлочкой. Джеймс Бонд смотрел на меня откуда-то сверху и тихо плакал.

Серпухов встретил меня на въезде сине-белой машиной у поста.

Экипаж стоял грамотно — на сужении, где поток сам собой сползает к обочине. Инспектор в жилете скучал у капота и лениво провожал взглядом машины. Я шёл ровно под шестьдесят, смотрел строго перед собой и чувствовал, как между лопатками набухает мокрое пятно. Интерфейс до поста не дотягивался — дистанция, скорость, стекло. Оставалось полагаться на серую морду «Рио» и на то, что к устной ориентировке не прилагается моя фотография крупным планом.