Я засмеялся. По-настоящему, легко.

— Растёт, — сказал я. — Ты его не обижай там.

— Да кто ж его обижает то. Ну так чего, ты сегодня будешь?

— Буду, после обеда подъеду. С утра дела были.

— Ну давай. Всё под контролем, не суетись.

Я положил трубку и постоял ещё минуту во дворе. Система работала. Без меня. Толян держал сервис, парни крутились, деньги шли, сканер окупился, Мишка осаживал хамов на «Крузаках». Я мог хоть на неделю выпасть — и ничего не рухнуло бы.

Наверх я поднялся уже другим человеком.

Вчера я заползал в эту хрущёвку, как побитая собака, и сидел в темноте на полу прихожей, переваривая собственную тупость. Сегодня я шёл по ступенькам спокойно, и в голове вместо панического «попался» крутилась рабочая партия. С расставленными фигурами.

Зашёл, скинул толстовку на стул. Поставил чайник. Пока он закипал, стоял у окна кухни и смотрел во двор с подсолнухами на клеёнке за спиной.

Значит, Дроздов.

Я даже усмехнулся вслух. Тихо, себе под нос. Депутат захотел крутость показать. Доказать себе, что у него ещё есть зубы, что он ещё не списанный. И показал. Чуть не упаковал меня в обезьянник через жадного майора. Это, конечно, надо уметь — даже агонию обставить так, чтобы она едва не сработала.

Чайник щёлкнул. Я заварил чай покрепче, бросил сахар.

И это ведь не последний его рывок. Человек на краю опасен именно тем, что ему уже всё равно. Он будет дёргаться до конца. Значит, конец надо ему обеспечить.

Не моими руками впрямую — мои руки нужны для другого. А через Ройтмана. Через папку Елены, которая лежит в адвокатском сейфе. Через тихий, очень спокойный разговор, в котором Олегу Константиновичу разложат, что у него остаётся ровно один пристойный вариант — уйти самому, по-тихому, со ссылкой на здоровье. Пока ему этот вариант ещё предлагают.

С Еленой надо двигаться. Дети у неё к лету разъедутся, Светлану с ребёнком уже вывезли на дачу к отцу — к моему отцу, к Романову, который за три минуты по телефону отдал ключи от дома незнакомым людям. Поле почти расчищено. Осталось додавить.

А Орлов — отдельная история. Со своими тридцатью процентами, со своим троянским конём в виде «совместного ангара». Среда завтра и мне будет что ему ответить. И ответить так, чтобы он не понял главного — что за мной никого нет. Что я не верхушка чьей-то структуры, а один. Совсем один. Пока он гадает, кто меня прикрывает, у меня есть пространство для манёвра.

Я отпил чаю.

И второе. Захаров. Пару дней он мне дал.

За эти пару дней надо спокойно разобрать, что из второго пакета можно ему слить, а что держать при себе намертво. Голосовые Каспаряна — это мой главный патрон. Его я берегу. А вот по схемам вывода, по Ланскому — кое-чем можно поделиться. Аккуратно. Дозированно. Чтобы партнёр по интересу был доволен, но не наелся.

Каждый тянет одеяло на себя. И Захаров, и я. Но пока мы тянем его в одну сторону — оно не рвётся.

Я допил чай, ополоснул кружку, поставил на сушилку.

Надо бриться, переодеваться и ехать в сервис. Толян ждёт, машины ждут, Мишка прибежит со школы и опять кого-нибудь осадит — пропущу самое интересное.

В зеркале в прихожей отразилась небритая помятая физиономия Гены. Но уже без вчерашней загнанности в глазах.

— Ну что, поигрался в самого умного? — спросил я отражение.

Отражение, в кои-то веки, посмотрело на меня вполне довольно.

— Ага, — ответил я сам себе. — Поигрался. Но завтра придется поиграть ещё.

Среда началась с того, что я набрал Андрея в восемь сорок.

Гудки тянулись долго, я уже думал сбросить, но трубку взяли. Голос ровный, без сонной хрипотцы — человек давно на ногах.

— Геннадий Дмитриевич. Доброе утро.

— Доброе. Я по поводу встречи с Орловым.

— Вадим Сергеевич вас ожидает. — Короткая пауза, шорох бумаг где-то рядом. — Через час сможете подъехать? Адрес я вам скину.

Через час. Красиво. Орлов, конечно, мужик системный, но вот это «через час» — оно из той же породы, что и приветы Палычу на прощание. Чтобы я с самого начала чувствовал, кто тут диктует темп.

Я отхлебнул чаю, посмотрел на трещины на свои касио.

— Через час не получится, — сказал я спокойно. — Дела с утра. Через полтора буду. Скидывайте адрес.

В трубке повисла секундная тишина. Не возмущённая, скорее оценивающая.

— Хорошо, — сказал Андрей. — Через полтора. Я передам.

Я положил телефон на клеёнку с подсолнухами и допил чай.

Никаких дел с утра у меня, разумеется, не было. Был только этот простой расчёт: если человек назначает тебе срок, а ты приходишь ровно по нему, ты приходишь его подчинённым. А если сдвигаешь на полчаса — спокойно, без объяснений, — то ты приходишь равным. Глупая мелочь. Но из таких мелочей и складывается переговорная позиция ещё до того, как ты сел за стол.

В еще той жизни я на этом собаку съел. И не одну. Фигурально выражаясь, конечно.

Адрес привёл меня к двухэтажному особняку на окраине Подольска, за глухим зелёным забором. Не дворец, но и не сарай. Сдержанная такая богатость, без позолоты и львов на воротах. Орлов в этом смысле был полной противоположностью Дроздову с его тремя подбородками и BMW размером с микроавтобус.

Меня встретил Андрей у входа. Лет тридцать пять, костюм без галстука, аура — ровный серый деловой фон, ни тепла, ни злобы. Функция при хозяине. Провёл меня внутрь, через холл, в просторный кабинет с книжными полками и большим столом у окна.

Орлов сидел не за столом, а в кресле сбоку, у журнального столика. Поднялся, когда я вошёл.

— Геннадий. — Протянул руку. — Рад, что выбрались.

Я пожал. Сухая крепкая ладонь, ничего лишнего. Интерфейс выдал ту же зеркально-стальную гладь, что и в моей «Киа» почти неделю назад. На язык легла солёная морская вода, холодная, без единого всплеска. Читать нечего. Человек-сейф. Как они это делают⁈

— Вадим Сергеевич.

— Присаживайтесь. Кофе?

— Воды.

Андрей бесшумно поставил передо мной стакан и вышел, прикрыв дверь. Мы остались вдвоём.

Орлов опустился обратно в кресло, закинул ногу на ногу. Держался он как хозяин положения. Спокойно, чуть снисходительно, с лёгкой улыбкой, которая бывает у человека, заранее знающего, чем закончится разговор.

— Я надеюсь, вы за эти дни всё взвесили, — начал он. — Предложение моё, я считаю, более чем щедрое. Я даю вам деньги на ангар, свои каналы поставок, защиту от всякой мелочи, которая вас сейчас кусает. Вы даёте имя и репутацию. Тридцать процентов — это, по нынешним временам, по-божески. Я знаю людей, которые за вход в их структуру брали половину и не краснели.

Я отпил воды. Поставил стакан.

— Вадим Сергеевич, я предложение помню. И ценю. Правда. — Я говорил мягко, без напора. — Но давайте я вам встречно изложу, как это вижу я. Мне не нужны деньги на ангар. У меня на ангар они есть. Мне не нужны ваши тридцать процентов в моём деле. А вот что мне нужно — так это спокойный тыл. Поэтому я предлагаю другое. Не доля, а партнёрство по поставкам. Вы заводите ко мне запчасти по своим каналам, по своей цене, я беру у вас объём. Стабильно, вдолгую. Вы зарабатываете на обороте, я — на качестве и потоке. И никто никому не лезет в учредители.

Это была та самая схема, которую я крутил с самого начала и проговаривал с Ройтманом. Чистая, без захода в капитал. Дать Орлову заработать, но не пустить в дом.

Улыбка с лица Орлова сползла. Медленно.

— То есть, — сказал он, и в голосе прорезался металл, — я тебе предлагаю войти в круг, прикрыть, поднять на новый уровень, а ты мне — стать твоим поставщиком гаек? Снабженцем при таксисте?

Стальная гладь его ауры дрогнула. По краю прошла рыжая муть. Не ярость даже, скорее уязвлённое самолюбие сильного игрока, которому впервые за долгое время сказали «нет» там, где он ждал «спасибо».

— Я, Геннадий, людей в свою орбиту не каждый день зову, — продолжил он, чуть подавшись вперёд. — А ты носом воротишь. Будто я к тебе одолжение пришёл просить. Ты понимаешь вообще, с кем разговариваешь?