В той жизни Макс Викторов ворочал миллиардами, дарил женщинам машины и квартиры на Золотой миле, и ни одна из них не уснула вот так — уткнувшись в плечо, доверчиво, без задней мысли. А сейчас у меня треснутый телефон, арендованная «Киа», съемная хрущёвка в Серпухове и эта женщина, которая считала три часа до вечера, потому что я сказал ей «солнце моё».

Идиотом я себя сегодня утром обозвал не зря. Но вот сейчас, под этот плед, под угли в камине, мне казалось, что хоть в чём-то я в кои-то веки поступил по-умному.

Угли осели с тихим шорохом. Я закрыл глаза и уснул без снов.

Проснулся я от того, что кто-то возился на кухне. Тихо, аккуратно, но я всё равно услышал. Оттуда шел аромат кофе, поджаренного хлеба и бекона, который шкварчал на сковороде. Желудок отозвался первым, раньше головы.

Я полежал ещё минуту, посмотрел на камин и потом встал, натянул брюки и тихонько пошёл в зону кухни.

Лера стояла у плиты спиной ко мне. В сером халате, волосы собраны наспех, в ушах белые капельки наушников. Качала головой в такт чему-то своему. Меня не слышала.

Я подкрался сзади и обнял её за талию.

Она взвизгнула, дёрнулась, чуть не выронила лопатку. Выдернула один наушник, прижала руку к груди.

— Гена! Зараза такая, я чуть яичницу на пол не отправила.

— Прости. — Я и не думал каяться, мне было смешно. — Не удержался.

— Не удержался он. — Она положила капельки на столешницу у плиты, перевернула бекон. — Ты чего проснулся-то, рано же ещё. Семи нет.

— Это другой вопрос. — Я налил себе воды из кувшина, отпил. — Ты лучше скажи, как тебе удалось встать так, что я не услышал? Первый раз так, между прочим.

Лера обернулась, улыбнулась хитро.

— Тренировки, Гена. Когда-то же у меня должно было получиться выбраться с твоих объятий тихонько.

Интерфейс с утра ещё дремал, толком не включился, но и без него я видел: ей хорошо. Лёгкая, домашняя, без брони, в которую она упаковывалась для офиса.

— Завтрак через пять минут, — сказала она.

— Я тогда в душ.

— Только быстро. А то остынет, а холодный бекон ест только варвар.

— Я быстро — до буйков и обратно, — крикнул я уже с лестницы.

Завтракали на кухне, у того же маленького стола, за которым вчера ели карбонару. Яичница с беконом, тосты, кофе. Просто и нормально. Без поваров в белых фартуках, без керамики ручной работы.

Лера ела и одновременно листала телефон, хмурилась на что-то рабочее, потом откладывала, потом снова брала. Я не лез. Знал это состояние, когда день ещё не начался, а голова уже в офисе.

— Узбеки прислали спецификацию, — сказала она наконец, отодвигая телефон экраном вниз. — На ночь глядя. Теперь до обеда буду разгребать.

— Разгребёшь. Ты у меня молодец.

— У тебя, — фыркнула она, но довольно. — Совсем меня присвоил.

После завтрака она засобиралась. Я смотрел, как она переодевается из халата в строгое, как стягивает волосы, как меняется на глазах — из тёплой утренней Леры в Валерию Сергеевну, владелицу бизнеса. Телефон тренькнул.

— Володя подъехал, — сказала она, глянув в окно. — Уже у ворот стоит.

— А я тогда в Серпухов. Надо в «Диагност» заглянуть, давно не был.

— Да уж, бизнес нельзя на самотек пускать. — Сказала она, но без упрёка.

Я поцеловал её в прихожей, дольше, чем собирался. Она уперлась ладонью мне в грудь, засмеялась.

— Всё, всё. Иди, работяга. И я поеду.

Мы вышли вместе. Её серебристый кроссовер выкатился первым, тёмная «Камри» Володи пристроилась следом. Я сел в свою «Киа», завёл, дал прогреться. Посмотрел, как обе машины уходят к воротам, и сам поехал за ними. Только они поехали на север, а я на юг.

К «Диагносту» я подъехал к десяти. Поставил машину на привычное место у бордюра, заглушил мотор. И не вышел сразу.

Что-то меня держало.

Я сидел и смотрел на сервис. На чёрный баннер с глазом в лупе, на слоган «Видим насквозь», который мы с Олей так долго утрясали. На ворота второго бокса, где у нас теперь шиномонтаж. На вывеску. Взгляд цеплялся то за одно, то за другое, и где-то на краю сознания крутилась мысль. Маленькая, неоформленная. Будто слово вертится на языке, а вспомнить не можешь.

Аналитик внутри меня насторожился. Он эти ощущения уважал. Когда подсознание что-то собрало раньше головы.

Я эту мысль уже почти ухватил.

И тут из ворот вышел Толян, увидел меня, обрадовался, махнул рукой. Мысль сорвалась окончательно, как рыба с крючка. Ушла на глубину.

Я чертыхнулся про себя и вылез из машины.

— Шеф! — Толян крепко пожал мне руку. — Живой. Совсем пропадал где-то.

— Живее всех живых, Толь, — хмыкнул я. — Как у нас?

— У нас порядок. — Он повёл меня к боксу. — Ремонт и диагностика идут ровно, запись плотная, до конца недели как обычно забито. А вот шинка кончается. Сезон сдулся, последние переобуваются. Димка сегодня полдня курит бамбук.

— Тогда перебрасывай ребят на подручное, раз шинка просела. — Я заглянул в основной бокс, где на подъёмнике висел чей-то «Солярис». — Пусть у тебя в ремонте помогают, по мелочи. Заодно и поднатаскаешь ребят.

— Сделаю.

Я кивнул и достал телефон. Жилин. Палыч давал мне его контакт под крышу для бабушки, и мужики тогда сработали чисто, без халтуры. А мне теперь нужен был не ремонт сеней. Мне нужен был ангар.

— Петр Иванович, день добрый. Это Гена.

— О, Геннадий Дмитрич. — Голос у Жилина был окающий, неспешный. — Доброго. Крыша-то как, не течёт?

— Крыша стоит как влитая, спасибо. Я по другому вопросу. Вы только кровлей занимаетесь или по металлоконструкциям тоже работаете?

Жилин крякнул в трубку.

— Не, мы по железу не лезем. Мы кровельщики, наше дело — стропила да черепица. А чего надо-то?

— Ангар надо собрать. Большой, под СТО. Чтоб несколько постов, ворота, всё как положено.

— О-о, — протянул он уважительно. — Размахнулся ты, Геннадий Дмитрич. Сами не возьмёмся, врать не буду. Но! Есть у меня на примете человечек один, как раз по быстровозводимым ангарам да по каркасам спец. Толковый, не рвач. Я ему звякну, спрошу. Дня через два тебе перезвоню, лады?

— Лады, Петр Иванович. Буду ждать.

Я попрощался, убрал телефон. Зашёл в подсобку, налил себе растворимого кофе — дрянь, конечно, но горячая. Встал у двери со стаканчиком, смотрел, как Толян раскручивает что-то под «Солярисом», как Серёга подаёт ему инструмент, как Димка поглядывает, чем бы заняться полезным.

Хорошая картинка. Тёплая. Я всё это построил почти с нуля.

И тут взгляд снова зацепился. За электрощиток на стене. За серую коробку с автоматами.

Щёлкнуло.

Я даже стаканчик опустил.

Я поставил недопитый кофе на стол. Постоял секунду.

— Толя, — окликнул я. — Я поехал. Сегодня уже не вернусь, дела.

— Да понял, понял. Не суетись, всё держим.

Я вышел, сел в машину. Завёл. И сам не до конца понимая зачем, поехал не домой и не к Лере. Поехал на Ивановское кладбище.

На парковке у ворот стояло машин пять, не больше. Будний день, утро, народу мало. Я оставил «Киа» с краю, у самого забора, и вошел на территорию за ворота.

Я тут был впервые. В смысле — я, Макс. А вот Гена тут уже был. Один раз. Ровно год назад. Когда хоронил Лёху.

Тело помнило дорогу. Я это заметил по тому, как ноги сами повели меня вглубь, мимо главной аллеи, направо, потом по узкой тропке между оградками. Я не думал, куда иду. Просто шёл, и какой-то внутренний навигатор, прошитый в мышцах и в чужой памяти, вёл меня сам.

Апрель тут был другой, не городской. Под ногами чавкала раскисшая земля, кое-где ещё лежал серый ноздреватый снег в тени оградок. Голые ветки, мокрые чёрные стволы. Где-то каркала ворона, одиноко и противно. Пахло прелой листвой и талой водой, и от этого запаха было муторно.

Интерфейс молчал. Тут не из кого было считывать эмоции, кроме ворон. И слава богу. Мне хватало своих.