— Ты вот что. — Романов встал, прошёлся к окну, постоял, глядя на улицу. Потом обернулся. — Этот твой Дроздов. И тот, второй, про которого ты обмолвился, — Орлов, что ли?

Я насторожился. Про Орлова я упомянул вскользь, одним словом, что есть, мол, ещё игрок покрупнее.

— Орлов, да. Бывший полковник.

— Бывших полковников не бывает, — хмыкнул Романов. — Я с такими в девяностые наелся, когда производство поднимал. Они все на связях держатся, на старых погонах. — Он помолчал, что-то взвешивая. — У меня есть человек. Старый знакомый, мы с ним ещё с восемьдесят девятого. Он в области сидит, в структурах, не буду пока говорить где. Чистый, не из этой братии. Если твоего Орлова надо будет… аккуратно подсветить кому надо — скажешь. Я сведу.

Я смотрел на него и понимал, что он мне сейчас предложил не пустую любезность. Человек с тридцатилетним стажем в промышленности, переживший девяностые с производством на руках, не разбрасывается такими словами. У него действительно был кто-то, и этот кто-то действительно мог пригодиться. Не сейчас. Но позже, когда дойдёт до Орлова всерьёз, — очень даже.

— Запомню, — сказал я. — Спасибо, Дмитрий Андреевич.

— Опять «Дмитрий Андреевич». — Он усмехнулся, вернулся к столу, подлил мне ещё чаю из чайника. — Ладно. Пей давай, остынет. И землю под собой держи крепко, сынок. Что бы там ни творилось наверху — пока земля твоя, тебя не сдвинут.

«Сынок» он сказал впервые. Не нарочно, не выдавливая — просто вырвалось, легко, само. И я не стал ничего поправлять. Сидел, пил чабрец из кружки с трещинкой, смотрел на седого человека с моим носом и думал, что вот она, та самая дверь, в которую Макс Викторов так и не зашёл за сорок два года. А Гена зашёл. Случайно, через смерть и чужое тело, но зашёл.

Чудная конструкция из меня вышла. Но, надеюсь хорошая.

За окном продолжала гудеть столица, чай был горячий, отец рассказывал про какой-то воронежский мёд, который сестра привезёт в следующий раз. И он обязательно меня им угостит.

По дороге к Лере я заехал на рынок. Взял мяса, овощей, прихватил бутылку красного — хорошего, не из тех, что в сетевых под акцией стоят. Морс клюквенный брать не стал. Про гастрит в последнее время потихоньку забывал. Не злоупотреблял, конечно, так что бокал-другой вина мне теперь вреда не делал, а у камина с Лерой тянуть морс из пакета — так себе история.

Ворота поползли в сторону, едва я притормозил у кирпичного столба. Камера сработала, охранник нажал кнопку. Лера открыла дверь дома сама, в домашних штанах и просторном сером худи, волосы собраны в небрежный пучок. Интерфейс тут же выдал ровный янтарь, тёплый, без единой острой ноты. На языке осела карамель.

— О, продукты привёз. — Она заглянула в пакеты. — Значит, готовить будешь ты. Я согласна на роль зрителя.

— А ты что будешь делать тогда?

— Руководить процессом. И дегустировать. Это, между прочим, тоже работа.

— Самая сложная, конечно.

Я разложил всё по полкам её необъятного холодильника, в котором обычно болтались йогурт, сыр, какие-то колбасы и пара контейнеров от повара. Дом был большой, тихий, с тем спокойствием, которое бывает в местах, где никто не суетится. После моей хрущёвки на Ворошилова я каждый раз первые полчаса привыкал к простору.

Вечер вышел ленивый. Я пожарил стейки на электрогриле, Лера резала салат и подъедала помидоры быстрее, чем они попадали в миску. Мы ели на кухне, не перебираясь в столовую, потом перетащили бокалы к камину. Берёзовые дрова я уложил сам, поджёг, и они занялись ровно, без капризов.

— Хорошо, — сказала Лера, поджимая ноги под себя на ковре. — Знаешь, что хорошо? Что не надо никуда ехать. Сидишь, и всё.

— Так выходные ж. Целых два с половиной дня. Имеем право.

— Имеем. — Она положила голову мне на плечо. — Только ты мне обещал телефон не трогать. Если позвонит твой Толян по поводу очередной сгоревшей лампочки, я обижусь.

— Толян по лампочкам не звонит. У него гордость.

Звонить Толян в тот вечер и правда не стал. И ночь вышла такая, после которой утром не хочется вставать с кровати, а хочется лежать и слушать, как кто-то ровно дышит рядом. Я и не вставал долго. Лежал, смотрел в потолок и думал, что Максим Викторов в прошлой жизни просыпался в спальнях подороже этой, а вот так — нет. Так не просыпался ни разу.

Суббота потекла медленно и вкусно. Мы вместе сделали завтрак — омлет с помидорами, тосты, кофе. Лера сидела напротив в халате, читала что-то в телефоне и периодически зачитывала вслух смешные новости, половину из которых сама же и комментировала так, что я давился кофе.

А в обед потёк кран.

Я как раз домывал посуду после завтрака, когда из-под мойки на кухне что-то зашипело, и по дверце шкафчика поползла мокрая дорожка. Лера открыла, заглянула, отшатнулась.

— Гена, тут вода. Откуда вода?

Я присел, сунул голову в шкаф. Под гайкой, где гибкий шланг крепился к смесителю, набухала капля, срывалась, набухала следующая. Не фонтан, но за час налило бы прилично.

— Шланг подтекает. Под гайкой течь.

— И что теперь? — Она смотрела на меня с тем выражением, которое бывает у человека, в чьей картине мира вода из-под крана берётся сама, а проблемы решаются звонком. — Я в этом вообще ничего не умею.

— Я тоже, — машинально вырвалось у меня, и я тут же мысленно дал себе подзатыльник.

Потому что это было правдой. Максим Викторов сантехнику в руках не держал никогда. У Максима Викторова был управляющий дома, которому звонили, и приезжал человек в спецовке. А вот тело Гены — Гена-то наверняка умел, руки помнили. Только руки молчали, а голова искала ответ в максовском архиве, где по части протекающих гаек было пусто.

— Сейчас разберёмся, — сказал я, поднимаясь. — Где у тебя котельная? Воду надо перекрыть.

— С той стороны дома. Дверь за лестницей.

Я обошел лестницу. Котельная была аккуратная, с дорогим котлом и кучей вентилей, в которых нормальный человек бы потерялся. Но вот тут уже включилось Генино. Я повёл рукой вдоль труб, нашёл общий кран на холодную, крутанул. Шипение стихло.

Вернулся на кухню. Лера стояла, скрестив руки, и смотрела на меня с лёгким интересом.

— Перекрыл, — доложил я. — Теперь чинить.

И вот тут была заминка. Короткая, на пару секунд. Я стоял над открытым шкафом и тупил — голова прокручивала варианты, а толкового ответа не было. И в эту самую щель я поймал интерфейсом Леру. Янтарь её дрогнул, по краю плеснуло тонкой голубоватой рябью. Удивление. Не злое, не подозрительное — просто недоумение. Мол, мужик, таксист, автосервис держит, а над краном завис.

И ровно в этот момент Генина память наконец проснулась. Открутить гайку, снять шланг, размотать старую подмотку, намотать новую фум-ленту по резьбе, закрутить обратно. Всё всплыло разом, легко, будто я это делал сто раз. Я даже выдохнул.

— Открутить надо, обмотать фумкой и закрутить, — сказал я уверенно. — Дел на пять минут. Если будет чем откручивать и чем обматывать.

Рябь у Леры растаяла, янтарь снова стал ровным. Обошлось. Вопрос она задать не успела.

— Фумкой? — переспросила она.

— Фум-лента. Белая такая, тонкая, на резьбу мотают, чтоб не текло. У тебя есть?

Лера посмотрела на меня так, будто я спросил, нет ли у неё в доме доменной печи.

— Гена. У меня даже отвёртки нормальной нет. Я когда картину вешала, мастера вызывала.

— Картину. Вызывала мастера. — Я хмыкнул. — Ну ты прям министр.

— Я занятой человек! — Она пихнула меня в бок. — У меня текстиль, контракты, Узбекистан. Когда мне фумками заниматься?

Ключи нашлись у меня в багажнике. Я держал там нормальный набор — после жизни в гараже без инструмента под рукой я себя чувствовал голым. Притащил, подобрал рожковый на нужный размер, открутил гайку. Шланг снялся, под ним обнаружилась раскисшая старая подмотка, серая и склизкая. Я её содрал.

А вот фумки не было. Ни в наборе, ни в доме, нигде.