На следующий день я подготовился основательно.

Заехал на рынок, взял хорошего мяса — свиную шейку с правильными прожилками, не ту жилистую дрянь, что в сетевых лежит под плёнкой. Купаты у проверенного мужика, вяленой рыбки к пиву — корюшку, как и обещал, пару ящиков светлого. Веники у бабки на въезде в рынок — дубовые и берёзовые, на любой вкус. Мясо замариновал как только зашел домой, по своему любимому рецепту рецепту. К вечеру оно дойдёт до нужной кондиции.

В пять я стоял у Серёгиного подъезда. Пашка уже маячил во дворе, в спортивных штанах и куртке, с пакетом. Увидел меня, расплылся, полез в машину.

— Гена! Здорово, чертяка!

— Здорово, Паш.

Я был искренне рад его видеть, хоть и не мог выудить его из Гениной памяти ни одним краешком. Ну и чёрт с ним. Хороший мужик, это и без воспоминаний понятно.

Серёга выкатился из подъезда минут через пять — с веником под мышкой и пакетом, в котором, судя по очертаниям, лежали тапки, шапка-ушанка для парной и прочая банная амуниция. Уселся назад к Пашке, пристроил веник, как драгоценность.

— Поехали, пока жёны не передумали нас отпускать, — сказал он. — Моя так подозрительно смотрела. Думает, мы по бабам намылились.

— С веником-то? — фыркнул Пашка.

— Веник — это святое.

Мы выехали из Серпухова, но недалеко — до деревни Пущино. Я свернул по навигатору на тихую улочку, заехал во двор по адресу, который вчера забронировал.

Во дворе стоял добротный двухэтажный сруб. На первом этаже — настоящая русская баня, на втором четыре комнаты, чтобы было где переночевать. Хозяин уже протопил, как договаривались, оставил ключ под условленным камнем и деликатно растворился.

— Ну что, мужики, — я заглушил мотор. — Располагаемся.

Серёга вылез, потянулся, оглядел сруб и присвистнул.

— Гена. Ты меня балуешь. Я уже боюсь, что ты в следующи раз попросишь, за такой-то отдых.

— Хочу, чтобы ты заткнулся и пошёл париться, — сказал я. — Это вся моя коварная просьба.

Внутри пахло разогретым деревом, дёгтем и чем-то травяным. Печь дышала жаром через приоткрытую дверцу каменки. Мы скинули одежду в предбаннике, замотались в простыни и нырнули в парную.

Пар был хороший. Влажный, плотный, градусов под восемьдесят. Он обнял меня сразу, целиком, забрался в каждую пору, и я почувствовал, как из тела начинает выходить вся накопленная за неделю дрянь — вместе с потом.

— Ох, мать честная, — простонал Пашка, укладываясь на верхний полок. — Вот это я понимаю. Вот это жизнь.

— Поддай-ка, — сказал Серёга, устраиваясь рядом.

Я плеснул на камни ковш воды с капелькой эвкалипта. Каменка зашипела, как разъярённая кошка, и волна жара ударила по ушам. Пашка крякнул и сполз пониже.

— Ген, ты меня угробить решил! — взвыл он. — Я ж не казан, чтоб меня на пару доводить!

— Терпи, морпех, — отозвался Серёга. — Раньше думать надо было, когда столько пуза наел.

— Это не пузо. Это стратегический запас.

Я сидел и помалкивал, слушал их перепалку и тихо балдел. Интерфейс в парной вёл себя смирно — то ли жара его глушила, то ли двое распаренных довольных мужиков просто не давали ему пищи. Только тёплый ровный фон, без единой острой ноты. Хорошо.

Когда пот пошёл ручьём и стало казаться, что ещё минута — и я сварюсь, как пельмень, мы вывалились на улицу. Во дворе стояла большая деревянная купель, доверху налитая ледяной водой. От одного взгляда на неё всё внутри сжималось.

— Кто первый? — спросил Пашка, поджимая пальцы на холодных досках.

— По старшинству, — нашёлся Серёга. — Гена, ты у нас бизнесмен, тебе и честь.

— Трусы вы, а не банщики, — сказал я и без разбега ухнул в купель.

Вода была такая, что воздух из лёгких вылетел сам, без моего участия. Сердце на секунду подумало, не остановиться ли ему совсем, потом передумало и заколотилось так, что в ушах зазвенело. Я вынырнул, отфыркиваясь, с воплем, который, наверное, слышали в соседней деревне.

— Зар-р-раза! — выдохнул я. — Хорошо-то как!

— Орёт, а говорит — хорошо, — глубокомысленно заметил Пашка. — Шизофрения.

— Так это и есть кайф, балда. Лезь давай.

Пашка лез в купель наверное с минуту. Сначала ногу. Потом вторую. Потом стоял по колено и причитал, что он человек семейный, у него трое детей, и кто их кормить будет, если он тут окочурится. Серёга не выдержал и просто толкнул его в плечо. Пашка ушёл под воду целиком, с булькающим возмущённым воплем, вынырнул и разразился такой тирадой про десантуру, про Серёгину родню до седьмого колена и про то, что он сейчас этого гада утопит, что мы с Серёгой согнулись пополам от хохота.

— Я тебе это припомню! — Пашка выскочил из купели красный, как варёный рак, и сразу ринулся обратно в парную, отогреваться. — Морпеха в прорубь, а⁈ Это статья!

— Это не прорубь, это купель, — крикнул ему вслед Серёга. — Прорубь зимой будет. На крещение свожу.

— Иди ты со своим крещением!

Контраст между парной и ледяной водой — это, я вам скажу, отдельный вид удовольствия. Тело будто заново рождается. Кожа горит, кровь несётся как ошпаренная, в голове ясность необыкновенная. Я в прошлой жизни летал на термальные источники в Исландию, платил бешеные деньги за спа в Швейцарии с видом на Альпы. И ни разу, ни единого раза не чувствовал того, что чувствовал сейчас, в купели из строганых досок в деревне Пущино, под вопли матерящегося Пашки.

Идиот я был, Макс Викторов. Богатый счастливый идиот, который не знал, где живёт настоящее.

После второго захода я отправил Пашку разжигать мангал.

— Почему я? — возмутился он, кутаясь в простыню. — Я гость.

— Ты морпех, — сказал Серёга. — Тебе огонь по уставу положен.

— Я морпех, а не кочегар!

— Паш, — сказал я примирительно, — кто мангал жжёт, тому первый шампур.

Пашка подумал секунды две.

— Логично, — согласился он и пошёл к мангалу с видом человека, идущего на подвиг.

Я достал из багажника контейнер с замаринованным мясом, купаты, рыбку, пиво. Пока угли разгорались, мы вскрыли по банке. Серёга поднял свою торжественно, как кубок.

— Ну, мужики. За что пьём. — Он откашлялся. — За то, чтоб в этой жизни были такие вот дни. Когда не надо никуда бежать, никому ничего доказывать, а можно просто попариться, выпить пива и поржать с Пашки, когда он в купель лезет.

— За меня, что ли, тост? — оживился Пашка от мангала.

— За тебя, родной. Ты у нас гвоздь программы.

Мы чокнулись банками, отпили по паре глотков. Пиво после парной зашло так, что я понял всех поэтов, воспевавших этот напиток. Холодное, горьковатое, оно прокатилось внутри и осело где-то в районе блаженства.

И снова в парилку. Серёга на этот раз притащил веники, замоченные в тазу.

— Так, — сказал он, размахивая дубовым. — Кто первый под раздачу?

— Гена, — мгновенно сдал меня Пашка. — Он сегодня угощает, ему все почести.

— Я смотрю, у вас тут демократия, — проворчал я, укладываясь на полок животом вниз. — Все почести почему-то мне достаются.

— А ты как думал. Бизнес — это ответственность.

Серёга парил от души. Сначала прошёлся веником сверху, нагоняя жар, потом начал охаживать спину, плечи, ноги — то прихлёстывая, то прижимая горячие листья к коже. Я кряхтел, стонал и чувствовал, как из меня выходит последнее напряжение, копившееся месяцами. Орлов, Каспарян, флешка, майор — всё это выпаривалось из меня под мерные шлепки дубового веника.

— Дыши, дыши, — командовал Серёга. — Не зажимайся. Расслабь лопатки.

— Серый, ты прям массажист.

— Я в армии банщиком при части подрабатывал, — гордо сообщил он. — У меня рука поставленная.

— Оно и видно, — простонал я. — У меня уже спина как отбивная.

Потом настала очередь Пашки. Тут уж мы с Серёгой отыгрались по полной. Парили его в четыре руки, гоняли жар с двух сторон, и Пашка выл, что мы его уморить решили, что он трёх детей не вырастил, что десантуру так не парят. Когда он наконец сполз с полка, красный и обмякший, то выглядел совершенно счастливым.