Я стоял и улыбался, как дурак. Месяца два назад он мне чуть шею не свернул за то, что я ему ляпнул лишнего. А теперь идут вдвоём, смеются. И открытка, нарисованная, поди лежит у него в бардачке Крузака — я ж Дашке так и говорил, что будет там лежать до старости.

Мелочь вроде. А тепло.

Чайник щёлкнул. Я заварил, кинул сахар и сел за стол. Подсолнухи на клеёнке смотрели на меня жизнерадостно, как всегда.

Ну что. Отдохнул — пора и поработать.

Я открыл ноутбук, достал флешку и сел разбирать.

Захаров дал мне пару дней. Пара дней почти истекла. И всё это время я честно тянул с тем, что делать, в общем-то, не хотелось, — лезть в собственный архив и решать, какими чужими грехами я готов поделиться с государством, а какие приберечь себе.

Флешка была та самая, «СТРАХОВКА», которую я — Макс — просил собирать на случай, если Артур решит меня кинуть. Артур решил. И кинул не на бумаге, а в воду, на двадцати трёх метрах глубины. Так что страховка из гипотетической стала очень даже актуальной.

Я открыл папки и начал перебирать.

Аналитик внутри меня наконец-то получил задачу по душе и заработал ровно, без эмоций. Вот это — схемы вывода через Кипр на Сейшелы, цепочки прокладок, номинальные директора. История, конечно, но история подтверждённая, с подписями. Это можно. Это Захарову как раз и нужно — настоящее, говорил он. Ну, настоящее так настоящее. Дам ему скелет, к которому он сам нарастит мясо.

Вот это — Ланской. Правая рука и юрист, который подмахивал всё подряд не глядя, пока ему капал процент. Платёжки, переписка, две голосовые, где он ровным голосом обсуждает, как прогнать транш через подставное юрлицо. Ланской — мишень удобная. Его и Каспарян сольёт первым, если запахнет жареным. Так что пусть лучше я его сдам. Когда надо и куда надо.

А вот это — беречь.

Голосовые самого Каспаряна. Три файла, где Артур своим бархатным баритоном, которым он умел уговорить кого угодно на что угодно, обсуждает то, за что в этой стране дают совсем не условно. Мой главный патрон. По сути единственный. Отдашь сразу — и ты пустой, отработанный, можно и в расход. Придержишь — и с тобой считаются. Захаров это понимал не хуже меня, потому и не давил. Своего он чуял за версту.

Я сидел на кухне, пил чай и раскладывал чужие грехи на две стопки — «можно» и «нельзя». Вот так — когда-то занимался холдингом, теперь приходится разбираться с компроматом на клеёнке с подсолнухами. Дожил, в общем.

Идиотизм ситуации я вполне осознавал. Ну и ладно. Зато живой, в какой-то мере.

Перебирая папки, я наткнулся на одну, которую сам уже толком и не помнил. Подписана была невнятно — «личное / архив». Открыл. Внутри — старые сканы, какие-то фотографии, обрывки. И среди них — пара документов, которые касались не Артура и не активов, а моей семьи. Бабушки. Адреса, какие-то старые доверенности, через которые в своё время помощник Артём оформлял ей лекарства и переводы.

Я нахмурился. Вот этого я не помнил совсем. То ли сам когда-то скинул на флешку и забыл, то ли просто отложилось мимо памяти. Само по себе — ерунда, ничего криминального. Но мне очень не понравилось, что мои собственные ниточки к бабушке валяются на одном носителе с компроматом на Каспаряна. Или же это нарыл тогда тот айтишник? Если эта флешка хоть раз окажется не в тех руках полностью — а не дозировано, как я хочу, — то выйти на Дубки станет на порядок проще.

Я почесал затылок. Ладно. Это отдельная история, разберусь потом. Эти файлы Захарову точно не пойдут — выдеру их из пакета, перепишу чистое отдельно. Но галочку в голове поставил жирную. Бабушку и так обложили — Иван с той фотографией калитки напомнил об этом доходчивее некуда. Лишний раз тянуть к ней ниточку незачем.

Я перекинул всё, что считал безопасным, в отдельную папку. Потом прошёлся по ней ещё раз, медленно, и выкинул каждый файл, где хоть боком маячили посторонние или мелькали Дубки. Осталось то, что не жалко: схемы вывода, Ланской, цепочки офшоров. Захарову на радость. Но без того, чтобы он наелся до отвала и потерял ко мне интерес.

Скинул на чистую флешку, которую как раз и держал для такого дела. Старую спрятал обратно в тайник.

Ну вот и всё. Можно звонить.

Номер Игоря висел у меня в контактах — он сам мне набирал, когда они с Александром стояли внизу, я и сохранил.

Трубку он снял на втором гудке.

— Слушаю.

— Это Геннадий. Готов передать информацию Захарову.

Он помолчал секунду, видимо прикидывая что-то своё.

— Через сорок минут подъедете? Парковка у «Магнита», на Пушкина. Встаньте подальше от входа, я сам подойду.

— Буду.

Я натянул куртку, положил флешку во внутренний карман, и вышел.

На улице была обычная апрельская хмарь — небо висело низко, ветер тянул сырой, противный и лез за воротник. У «Магнита» в обеденное затишье было машин пять, не больше. Я загнал «Киа» в дальний угол, заглушил двигатель и стал ждать.

Игорь появился ровно через минуту после моего приезда — значит, был где-то рядом, видел, как я подъехал. Серая невзрачная куртка и точно такая же серая невзрачная физиономия. Подошёл, открыл пассажирскую дверь, сел.

Интерфейс выдал ту же гладкую стальную поверхность, что у Захарова и Орлова. Эти люди будто прошли один курс по выключению эмоций. Читать нечего — только лёгкий привкус морской соли на языке, и всё.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуйте. — Он не стал тратить слов. Протянул раскрытую ладонь.

Я положил в неё флешку.

— Что тут?

— Тут схемы вывода через Кипр и Сейшелы. Цепочки прокладок, номиналы. И отдельно — по Ланскому. Платёжки, переписка, два его голосовых. — Я говорил спокойно, по делу. — Это то, что я могу отдать сейчас. Чистое, никого постороннего не цепляет.

Игорь сжал флешку в кулаке, кивнул.

— А остальное?

— А остальное — когда Игорь Андреевич объяснит мне, под что именно оно пойдёт. — Я выдержал его взгляд, хотя толку от этого с такими людьми ноль. — Я не торгуюсь. Я просто не хочу, чтобы то, что я отдам, ударило по тем, кто ни при чём.

Он смотрел на меня секунды три. Потом снова кивнул.

— Передам. — Сунул флешку в карман куртки. — Игорь Андреевич, скорее всего, сам с вами свяжется. Сегодня-завтра.

— Хорошо.

Он открыл дверь, выбрался наружу, не прощаясь, и пошёл к серой «Шкоде», стоявшей через два ряда.

Я завёл мотор. Внутри сидело то двойственное чувство, которое я хорошо знал по прошлой жизни. С одной стороны — облегчение: ход сделан, фигура передвинута, партнёр по интересу получил свой кусок. С другой — лёгкое неприятное ощущение, что я только что собственными руками раскрутил маховик, который теперь крутится сам и остановить его я уже не смогу.

Ну и пусть. Маховик этот крутится в нужную мне сторону. На Артура.

Звонок раздался, когда я уже подъезжал к дому, — часа через три, как Игорь и обещал. Незнакомый номер. Но я догадывался, кто это.

— Слушаю.

— Геннадий. — Ровный голос Захарова, гладкий, как и его аура. — Получил. Спасибо.

— Не за что.

— По Ланскому материал годный. — Он говорил так, будто принимал у студента зачёт. — Голосовые особенно. Ложатся хорошо. С ними можно работать.

— Рад, что пригодилось.

Он замолчал. На той стороне что-то шуршало — то ли бумаги перебирал, то ли просто держал трубку и думал.

— Только этого мало, и вы это сами понимаете, — сказал он наконец. Спокойно, без нажима. — Ланской — передаточное звено. Через него зайти можно, а взять некого. Мне нужен тот, кто сидит наверху цепочки. А к нему вы меня пока так и не подпустили.

— Я сразу всё и не обещал, Игорь Андреевич. — Я завернул во двор, встал на своё место у бордюра. — Договаривались как: разберу и отдам, что чистое. Чистое отдал. По верхушке мне ещё думать надо. Это не упрямство, это осторожность.

— Понимаю. — Ни раздражения, ни досады. Ровный голос, без единой зацепки. — Я не давлю. Просто говорю, что игра не доиграна. Думайте. Время у вас пока есть.