Карасей бабушка нажарила в сметане, до того, что косточки размякли. Я ел, и оно ложилось внутрь так, как никакой суп-крем из тыквы не ложился. Простая еда, печка, кот трётся под столом, выпрашивает.

— Ну. — Бабушка подсела напротив, подперла щёку рукой. — Рассказывай. Как ты там, Максимушка.

Внутри у меня от этого «Максимушка» каждый раз что-то ёкало.

— Нормально, бабуль. Сервис растёт. С отцом вот общаюсь.

Она замерла.

— С каким отцом?

Я отложил вилку. Про это я ей толком ещё не говорил.

— С Гениным. Биологическим. Романов, Дмитрий Андреевич. Объявился. Через статью меня нашёл, ДНК сдали — всё сошлось. — Я смотрел, как она это переваривает. — Светлану, мать Генину, он в восемьдесят шестом в санатории встретил. Под Калугой. Не сложилось у них тогда. А теперь вот.

— Это ж надо. — Бабушка покачала головой. — Чужой отец у тебя нашёлся, родного-то у тебя не было. — Она глянула остро. — И как он тебе?

— Хороший мужик. Спокойный. Не лезет, денег не просит. Чаем меня поит с чабрецом, который ему сестра из Воронежа возит. — Я усмехнулся. — Дачу свою дал, я туда людей одних спрятал, кому помочь надо было. Не спросил даже, кого. Сказал — отдал, значит пользуйся.

— Стоящий, выходит. — Она кивнула своим мыслям. — Ты с ним не сторонись. Отец — он отец, какой ни есть. Кровь не водица.

Я не стал говорить, что во мне-то крови его нет, она в теле, а не в том «я», что сидит за столом. Бабушка это и так понимала, просто по-своему держала. Для неё я был Максимка, её внук, в чужом теле с чужим отцом. И этого ей хватало.

— Бабуль. — Я отодвинул тарелку. — Я тебя с девушкой все же хочу познакомить. С Лерой. Привезу как-нибудь.

Бабушка прищурилась. Янтарь у неё подёрнулся хитринкой.

— А привози. — Она поджала губы. — Погляжу на неё. А то знаю я этих городских. Одна вон с козой фотографировалась, тьфу.

Я чуть карасём не подавился. Марго. Бабушка её видела пару раз, мельком по сути, когда я — Макс — притащил её сюда сдуру в прошлой жизни. И запомнила навсегда — не по лицу, по той дурацкой фотосессии с козой у соседского забора, которую Марго устроила ради сторис.

— Лера не такая, — сказал я, отсмеявшись. — Лера серьёзная. Бизнес держит, текстиль. Десять лет в отпуске не была.

— Это ты мне зубы не заговаривай — серьёзная, бизнес. — Бабушка погрозила сухоньким пальцем. — Я тебе про человека толкую, а ты мне про бизнес. С козой та тоже небось серьёзная была, селфи свои щёлкала. Ты мне её привези, я сама гляну, что за птица. Со мной не схитришь.

— Не схитришь, — согласился я. — Привезу, бабуль. Честно.

— Вот и привози. — Она смягчилась, налила мне чаю. — И не такую, что фыркать тут будет на печку да на удобства во дворе. А то знаю.

Я рассмеялся, вспомнив как вела тут себя Марго.

Люда нарисовалась, как и положено, в самый неподходящий момент.

Я как раз пошел к машине, забыл пакетик с конфетами, когда от соседнего дома по дорожке зашлёпала она — в розовой кофточке (сразу вспомнился почему-то Киркоров), с банкой в руках. В этот раз смородина. Увидела меня, расцвела, прибавила шагу.

— Геннадий! А я думаю, чья машина! Смородинку вот несла, угоститься! — Она протянула банку, запыхавшись. — С сахаром перетёртая, своя, не магазинная.

— Спасибо, Люд. — Я взял банку, деваться некуда. — Бабушке отдам, она любит.

Раньше она бы вцепилась, начала расспрашивать, куда я да откуда, выпытывать про Серёгу. Теперь держалась осторожнее — после той истории, когда она чужому мужику на автостанции всё про бабушку выболтала, а я ей потом тихо, без крика, объяснил, что так делать нельзя. Поняла. Притихла. Но прицел не убрала, это я видел по тому, как она глазами стрельнула на мою рубашку.

— А Серёженька как? — не утерпела всё-таки. — Не приедет больше? У меня тут калитка скрипит, петли смазать бы.

— Калитку Дима смажет, — сказал я ровно. — Серёга занят, у него работы выше крыши.

— А-а. — Люда поскучнела, но ненадолго. — Ну Дима так Дима. Дима-то холостой?

Я мысленно хмыкнул. Вот же боеголовка самонаводящаяся.

— Женатый, — соврал я без зазрения совести. — Трое детей.

— Все у вас женатые. — Люда вздохнула с таким искренним горем, что я чуть не пожалел её. — Ну ладно. Бабушке привет. И смородинку, смородину отдай, я старалась, между прочим.

Она ушла обратно, розовая, как фламинго на снегу. Я постоял, посмотрел ей вслед и засмеялся про себя. Зараза предприимчивая.

Бабушка из окна всё видела. Когда я вернулся с банкой, она хихикала в кулак.

— Не сдам, — пообещала она. — Молчу как партизан. Хотя Людка-то баба не злая, дурная только. Ей бы мужика, она б и присмирела.

— Вот пусть кого другого присмиряет, — сказал я. — На моих не охотится.

Перед отъездом мы посидели ещё. Бабушка качалась в кресле, Маркиз лежал у неё на коленях, жмурился.

— Бабуль. Я на юг собрался. — Я сказал это и сам удивился, как буднично прозвучало. — С Лерой. На остров один, далеко. Дней на десять.

Она перестала качаться.

— На самолёте?

— На самолёте.

— Боязно. — Она перекрестила меня мелко, незаметно, рукой у груди. — Ты там осторожней. И в воду эту глубоко не лезь. — Голос у неё дрогнул. — Хватит с тебя воды-то.

Меня кольнуло. Она помнила. И теперь боялась за меня, как боятся за ребёнка, который однажды чуть не утонул.

— Не полезу, бабуль. — Я взял её сухую ладошку в свои. — Поваляюсь на песке, и всё. Глубоко — ни ногой. Обещаю.

— Обещаешь. — Она сжала мои пальцы неожиданно крепко. — Вы все обещаете. Ты вот тоже обещал звонить чаще, а сам раз в две недели объявляешься.

— Виноват. — Я и правда был виноват. — Буду чаще. Алиса твоя как, работает?

— Толковая девка, — оживилась бабушка. — Я ей с утра — погоду скажи. Она и говорит. И песни ставит, какие попрошу и фильмы вечером. А на ночь выключаю.

— Ну и правильно, выключай.

Я собрался уже к двери, когда она вдруг сказала тихо:

— Максим. Тут на той неделе опять чужой по деревне ходил. Не Людкин ухажёр, другой. У ларька стоял, у Вали спрашивал, кто да где живёт. Валя ему ничего, она глухая совсем, отмахнулась. А мне неспокойно.

Внутри у меня всё подобралось. Аналитик поднял голову, начал прикидывать. Иван? Люди Каспаряна перепроверяют легенду по второму кругу? Или совсем чужой, случайный?

— Как выглядел? — спросил я ровно, чтоб не пугать её.

— Да обнакновенный. Лет сорок, в куртке. Машина серая стояла у околицы. — Бабушка смотрела на меня внимательно. — Ты не темни. Это по твою душу?

— Может, и по мою. — Врать ей я не стал, она б всё равно учуяла. — Ты, бабуль, делай как договорились. Чужим — ничего. Я деревенский клиент, помогаю старушкам, и всё. Если кто настойчиво лезть будет — звони мне сразу, день или ночь.

— Поняла. — Она кивнула, серьёзная. — Я уж стреляная, не выдам. Ты себя береги, а я тут не пропаду. Маркиз вон сторожит.

Маркиз на своё имя приоткрыл один глаз и снова закрыл. Сторож из него был тот ещё.

Я обнял бабушку, прижался к платочку, который пах печкой и сушёными травами. Постоял так лишнюю секунду. Потом сел в машину.

В зеркале заднего вида деревня уплывала назад — зелёная крыша, рябиновый куст у калитки, маленькая фигурка на крыльце, машущая рукой. И где-то там кто-то всё-таки копал в сторону Дубков.

К Туле я подъезжал в седьмом часу. Солнце садилось, поле справа горело рыжим. Возвращаться порожняком было глупо, да и не хотелось оставаться наедине с мыслями про серую машину. Я включил агрегатор.

Заказ упал почти сразу. Тула, улица Льва Толстого — Чехов, две тысячи восемьсот. По пути мне, считай, прямо в нужную сторону. Я принял, доехал до адреса.

У подъезда стоял мужчина. Лет сорока двух, в тёмной куртке, с большой спортивной сумкой и какой-то картонной коробкой в руках. Я вышел, открыл багажник.

— В Чехов?