Лера молчала, внимательно слушая, что я говорю.

— И разумеется это не значит, что ты плохо разбираешься в людях. Просто ты человеку доверяла. Ты открылась и тебя за это и ударили.

— А что тогда делать? — все-таки спросила она.

— Не разучиваться доверять. — я пожал. — И идти дальше.

Лера повернула голову.

— Ген, я не знаю как ты это делаешь, но если ты сейчас не остановишься, — она лукаво посмотрела через плечо, — я за себя не отвечаю.

Звучит как предложение. — я склонился и поцеловал ее в шею.

Зайдет кто-то сейчас, — она с явной неохотой подалась чуть вперед.

Понял, — отстранился я и вернулся на своё место.

Лера поправила блузку, и ненадолго задержав на мне взгляд, спросила, возвращаясь к прерванной теме.

А как же тогда не нарваться второй раз?

— Это приходит со временем. — я улыбнулся. — Нужно доверять и приглядывать одновременно. Это сложнее, чем «верю всем» и сложнее, чем «не верю никому». Зато работает. Ты не видишь насквозь, никто этого не видит, — я слукавил, потому что в данном случае, я-то как раз и видел.

— Софист, — ворчливым тоном сказала она.

— Есть немного. Теперь практика. — я сменил тон на деловой. — С Ингой придётся вести себя осторожнее. Вот и всё. Поняла?

Лера нахмурилась.

— Гена, я её десять лет знаю. Я не смогу ей улыбаться…

— Сможешь. — я перебил мягко. — Потому что выгнать её сегодня, недальновидно. Самый глупый из возможных поступков. Ты её увольняешь, она в тот же вечер собирает всё, что унесла за десять лет, и идёт с этим к тому, на кого работает. А мы не знаем, на кого. Конкурент? Кирилл твой бывший? Кто-то третий? Ты её выгонишь и закроешь себе единственное окно, через которое можно это выяснить. Месть, это блюдо которое подаётся холодным.

Лера медленно выдохнула.

— То есть держать её рядом.

— Близко. Друзей держи близко, а врагов ещё ближе. Поговорка старая, но её не зря придумали. Пусть Инга думает, что прощена, что ты «просто устала». А ты тем временем тихо, но верно выводишь её из всего важного… контракты, поставщики, цифры. Чтобы к тому моменту, как она поймёт, что её отрезали, бежать ей будет уже не с чем. И заодно успеешь понять, куда она собиралась бежать. И дай задание ИТ-отделу, чтоб хорошо проверили её компьютер, что урезали доступ в учетке. Но опять же — как отдельное задание, без огласки.

Лера откинулась на спинку, потёрла переносицу.

— Как у тебя все просто выходит, цинично, даже можно сказать.

— Не цинично. Практично. — Я развёл руками. — Это похожие слова, но разные. Цинику плевать на людей. А то, что я тебе предлагаю, между прочим, работа потоньше, чем просто «выгнать стерву».

Она засмеялась.

— Откуда ты такой взялся, Гена Петров.

— Из такси, — усмехнулся я.

Ройтману я позвонил, когда Лера уже встала собирать бумаги к переговорам.

Он ответил после второго гудка.

— Геннадий Дмитриевич. Вы сегодня ранняя пташка.

— Герман Аркадьевич, я в Москве. Хорошо бы пересечься, разговор есть, не телефонный.

В трубке зашуршало, я услышал гулкое эхо коридора.

— Я как раз с судебного заседания выхожу. Через двадцать минут буду у себя в офисе. Потом снова дела будут выездные. Если успеете приехать, сможем переговорить.

— О, я тогда через полчаса буду, — сказал я. — Тверская же.

— Тогда жду. Моя секретарша нальёт вам чаю.

Я хмыкнул и убрал телефон.

Лера перекладывала какие-то бумаги со стола в папку. Я подошёл и поправил выбившийся листок.

— Всё, я поехал. Узбеков своих не пугай, с ними надо быть аккуратнее.

— Я их сама боюсь. — Она поправила мне ворот ветровки, провела ладонью по плечу. — Гена. Спасибо. За выходные, за Ингу. Я бы сама сейчас наломала дров.

— Не наломала бы. Ты умная, раньше же без меня справлялась.

— С тобой как-то все проще. — она помолчала. — Ты только это… Не угробься там по своим адвокатским делам. Хорошо?

— Обязательно, — сказал я. — Я как всегда осторожен.

Я поцеловал её и пошёл к выходу.

Володя во дворе опустил газету, проводил меня глазами, кивнул. Я кивнул в ответ.

Ройтман как обычно сидел за своим столом и что-то быстро перебирал в папке. Он был в рубашке, без пиджака, интерфейс выдал у него глубокий синий фон с серебряной нитью внутри. Профессиональный азарт человека, который любит свою работу больше, чем деньги, которые она приносит.

— Садитесь, Геннадий Дмитриевич. — Он кивнул на кресло. Сам нажал на селектор. — Чай нам сделайте. — Потом посмотрел на меня. — Рассказывайте, что у вас за не телефонный разговор. Судя по лицу — кто-то сделал вам предложение.

— Сделал. — Я сел. — Орлов.

Серебряная нить в его ауре дрогнула, заострилась. Он отложил ручку.

— Вот как. Лично?

— Сел ко мне в машину под видом заказа. Довёз я его до Подольска и за сорок минут получил предложение. Из трёх пунктов.

— Излагайте. По порядку, как он давал.

Я изложил. Помощница принесла чай — крепкий, с лимоном, — и тихо поставила на стол. Ройтман слушал не перебивая, только щёлкнул один раз колпачком ручки.

— Первое, — загибал я пальцы, как Орлов в машине. — Дроздова, как излишнее давление, он убирает с моего горизонта. Совсем. Теперь буду без проверок, без визитёров с папками, без канистр. Сказал — человек управляемый, рычаги у него есть. Второе: я останавливаюсь. Массив достраиваю, ангар ставлю, но дальше — стоп. Серпухов и только на насиженном месте. Чехов, Подольск не трогаю. Третье: ангар строим вместе. Деньги его, имя моё, тридцать процентов ему, оперативное управление целиком мне. И поставки запчастей через его каналы — у него закупка дешевле моей процентов на пятнадцать.

Ройтман молчал. Потом снял очки, протёр стёкла краем рубашки, надел обратно.

— Красиво, — сказал он. — Очень красиво. Вам ведь понравилось?

— Зуб заныл, — честно сказал я. — На сладкое.

— Вот именно. — Он подался вперёд, и зелёный свет лампы лёг ему на лицо. — Теперь давайте разберём, что вам на самом деле предложили. Первый пункт — наживка. Дроздов вам и так не страшен, его уже пасут сверху, вы сами мне говорили. Орлов дарит вам то, что и без него произойдёт, а преподносит как услугу. Классика. Второй пункт — это где он вас ограничивает, и тут хотя бы честно: он прямо говорит, «дальше не лезь». А вот третий пункт, Геннадий Дмитриевич, третий — это удавка в подарочной обёртке.

— Тридцать процентов.

— Тридцать процентов, — кивнул он. — Скажите мне, что такое доля в бизнесе, кроме права на часть прибыли?

— Право на информацию.

— Право на аудит. — Ройтман поднял палец. — Совладелец имеет законное право знать всё. Цифры, обороты, поставщиков, договоры, людей. Каждого вашего механика по фамилии. Вы пускаете Орлова на тридцать процентов — и через полгода он знает ваше дело лучше вас. Через год кто-то аккуратно подходит к вашему Толяну с предложением, от которого тому будет неудобно отказаться. Жена в «Пятёрочке», ипотека, двое детей — вы сами мне его историю рассказывали. Ещё через год вы сидите наёмным директором в деле, которое построили своими руками, и подписываете то, что вам приносят на подпись.

Я слушал и узнавал. До тошноты. Я точно так же заходил в чужие компании через миноритарную долю, через «давайте дружить», через дешёвую закупку. Дважды. Узнавать собственный почерк с другого конца стола было занятно. Примерно как услышать в записи свой голос: вроде ты, а противно.

— Я знаю о такой схеме, — сказал я.

Ройтман глянул на меня поверх очков, но уточнять не стал. Умный мужик. Знает, когда не задавать вопросов.

— Тогда вы понимаете механику лучше меня. Значит, вопрос только в форме отказа.

— В форме, — согласился я. — Послать его нельзя. Он не Дроздов, канистрами не работает, но рынком задавит. Закупка, кредитные линии, кадры — он сам это в машине проговорил, почти ласково. Мол, проиграете медленно и скучно.