— Хоть каждый день, мне не трудно, — сказал он. — Псина эпохальная, мне он нравится. Хорошего отдыха тебе, Гена.

С таким тылом улетать было можно.

Вечером я позвонил в Дубки. Бабушка сняла трубку после второго гудка — она теперь держала телефон в кармане кофты, как заправский диспетчер.

— Генаша! А я как чувствовала. Мы тут с Алисой твою погоду смотрели. Она говорит, на островах твоих дожди возможны, кратковременные. Ты плащик взял?

— Лера взяла. Она взяла всё, ба. Если на острове случится дефицит, мы откроем торговлю.

— Вот и правильно, хозяйственная она у тебя. — В трубке скрипнула качалка, и я услышал этот скрип так ясно, как будто сидел рядом на деревяной лавке. — Ты, Гена, вот что. Ты там отдыхай по-настоящему, по-людски. Знаю я, как ты умеешь: с телефоном под подушкой. Море, говорят, любую хворь из человека вытягивает, если ему не мешать.

— Постараюсь не мешать.

— И Валерию свою не заставляй за тебя волноваться. Женщина в отпуске должна волноваться об одном: не сгорели ли у неё плечи. Всё остальное — забота мужика, только показывать её не надо.

— Бабуль, ты когда успела стать специалистом по курортам?

— А я, может, всю жизнь им была, только случая не выпадало. — Она посмеялась своим сухоньким смешком и вдруг посерьёзнела. — Езжай с богом, Геночка. Мы с Алисой тут покараулим. Она у меня знаешь какая сторожевая? Вчера частушки мне пела, а позавчера рассказала, отчего у соседки помидоры вянут.

— И отчего же?

— От жадности. Поливать надо, а у неё вода по счётчику. Это уже я сама добавила, Алиса до такого пока не додумалась.

Я отложил телефон с улыбкой, которая держалась на лице ещё минут пять. В Дубках всё стояло на своих местах: качалка скрипела, Алиса несла службу, помидоры вяли по объяснимым причинам. Можно было лететь.

Накануне вылета состоялось генеральное взвешивание. Лера принесла из кладовки рыбацкий безмен, зацепила крюком ручку чемодана и кивнула мне: поднимай.

— Тридцать два девятьсот, — огласил я, удерживая серебристый сундук на весу. — Лимит в бизнесе — тридцать на один чемодан.

— Безмен врёт.

— Безмен рыбацкий. Эти приборы если и врут, то в меньшую сторону, иначе их топят вместе с лодкой.

Лера села перед чемоданом на пол и открыла крышку с решимостью полевого хирурга. Два чемодана и она и я решительно брать не хотели. Поэтому, дальше начались переговоры, за которыми я следил с чистым наслаждением. Фен был извлечён, осмотрен и приговорён — «на вилле наверняка есть». Второе вечернее платье получило помилование в последний момент и переехало в мою ручную кладь. Туда же отправились аптечка, косметичка и мешок с обувью «на камни».

— У тебя в рюкзаке всё равно воздух и две футболки, — объяснила Лера, утрамбовывая. — Это называется оптимизация загрузки. Мы так фуры комплектуем.

— Меня сейчас комплектуют как фуру, я правильно понимаю?

— Ты идёшь лёгким догрузом. — Она встала, отряхнула колени и махнула мне: вешай. Безмен показал двадцать восемь восемьсот. — Видишь? И ничего не пришлось выбрасывать.

— Кроме моего рюкзака. Он теперь весит больше твоего чемодана.

— Зато у тебя спина сильная, я проверяла. — Она поцеловала меня в щёку и ушла еще раз перебрать косметичку.

Ночью, когда дом затих, я сделал последний обход по своему списку. Конверт с документами: паспорта, распечатки броней, страховки и запас наличных долларов. Телефон Толяна — в быстром наборе, телефон Ройтмана — там же. Билеты стояли в приложении ровными квадратиками: Москва — Дубай, Дубай — Манила, утренний перескок на Палаван местными авиалиниями.

Было в программе и ещё одно дело, которое ни в какой конверт не влезало. Несколько недель назад я начал разговор с людьми, которых на профильных форумах уважительно звали помогаторами. К вечеру накануне вылета разговор дошёл до конкретики: город, примерные дни, порядок сумм. Подробности знали двое — я и человек на другом конце переписки, подписывавшийся одной буквой K. Так этому и полагалось оставаться до самой Манилы.

Я закрыл ноутбук, посмотрел на спящий дом и пошёл наверх. Завтра начинался отпуск. Почти весь его маршрут был напечатан в бронях, и только один пункт существовал исключительно у меня в голове.

Такси пришло к шести утра, минута в минуту. Лера спустилась с крыльца в дорожном комбинезоне и с подушкой для шеи на локте, обернулась на дом и вздохнула коротко, по-хозяйски: всё ли выключила. Я загрузил чемодан в багажник, отметив про себя, что водитель за погрузкой наблюдал из салона. Явно безразличен к звездочкам в отзывах его агрегатора.

Водитель вообще попался молчаливый, из ранних, и всю дорогу до Шереметьево я боролся с профессиональной деформацией: перестраивался он поздно, тормозил рано, а печку выкрутил так, что Лера сняла куртку ещё на выезде из посёлка. На Симферопольке он влез в левый ряд за фурой и ехал там принципиально, копя за собой хвост. Я смотрел в окно и молчал героически. Лера, знавшая эту мою мимику наизусть, наклонилась к уху:

— Только не учи его жить. Он нас везёт в отпуск. Он хороший.

Чаевые я ему в итоге оставил. Цеховая солидарность выше придирок, да и хвост за нами рассосался без жертв.

Аэропорт встретил нас утренним столпотворением. Лера в очереди на регистрацию держала меня под руку и вибрировала от нетерпения, как струна. Интерфейсу даже напрягаться не приходилось: янтарь вокруг неё с утра стоял высоким золотым столбом, и пузырьки в нём шли уже сплошной дорожкой, как в откупоренном шампанском.

Чемодан лёг на ленту. Табло весов мигнуло и показало двадцать восемь девятьсот.

— Ага! — сказала Лера весам, мне и всей очереди сразу.

На досмотре праздник дал первую трещину. В недрах Лериного несессера инспектор обнаружил маникюрные ножницы и с казённым сочувствием сообщил, что дальше они не полетят.

— Им восемь лет, — сказала Лера. — Они со мной пол-Европы облетели.

— Значит, налетались, — философски ответил инспектор.

Ножницы ушли в прозрачный контейнер, к чужим штопорам и большим зажигалкам, как в братскую могилу. Лера проводила их скорбным взглядом и держала траур до самого дьюти-фри, где горе лечится быстрее всего.

Мне тем временем предстоял паспортный контроль, и вот к нему я подходил собранным. Устная ориентировка — вещь неофициальная, в базы погранслужбы ей дороги нет. Так говорила логика. Практика в лице девушки в стеклянной будке листала мой паспорт долго, на мой взгляд — втрое дольше нужного. Аналитик считал секунды и прикидывал варианты, один скучнее другого. На двадцать третьей секунде штамп ударил о страницу, и паспорт вернулся ко мне в окошко.

— Приятного полёта.

— Спасибо, — сказал я ей от всей души, чего девушка, конечно, оценить не могла.

Лера обнаружилась у парфюмерных стеллажей с тремя бумажными полосками в руке и четвёртой в зубах. К гейту она пришла с фирменным пакетом, новыми солнечными очками и полностью восстановленным душевным равновесием.

Зал ожидания гудел вполголоса. Я сидел и от нечего делать читал его Интерфейсом, как утреннюю газету. Пёстрый муравейник: у окна серо пульсировал немолодой мужчина, боявшийся летать и скрывавший это от жены; двое студентов светились дорожным азартом; ребёнок у гейта горел таким апельсиновым восторгом, что хоть подзаряжайся. Полгода назад я читал этим зрением угрозы. Сейчас — предвкушение чужих отпусков. Прогресс был налицо.

Объявили посадку, и Лера сжала мой локоть двумя руками.

— Всё, — сказала она. — Теперь точно летим. До последнего не верила, что работа отпустит.

Первый борт шёл до Дубая пять часов, стюардесса заглянула в наши посадочные и повела нас налево — туда, где кресла стоят широкие, как домашние. Мы уселись в комфортные места бизнес класса, Лера вытянула ноги во всю длину и застонала от удовольствия.

Кресло и вправду оказалось отдельной страной: ниши, кнопки, собственная лампа и спинка, уезжающая в полноценную кровать. Перед взлётом принесли шампанское и горячие полотенца.