— Спасибо!.. Спасибо, господин!.. — Фабий на коленях развернулся к Айвену и забился лбом о доски. — Что… что станется с сестрой?

— Будет жить. — Айвен произнёс это, глядя на Калагана в упор. — При очищении она, возможно, повредится рассудком. Частично. Но это меньшая из бед. И всяко лучше костра.

Инквизитор стоял насупленный, и на скулах его ходили желваки.

— И ты… — голос его сел до хрипа. — Ты взялся учить меня. Меня! Да тебя всё Североземье кличет Палачом!

— А тебя кличут садистом, — легко отозвался Айвен. — Кровавым чудовищем. Людоедом. Выжигателем. Продолжать? — Он развёл руками. — Но к чему нам слухи? Лучше глядеть своими глазами, не так ли?

— Так какая ж между нами разница⁈ — Калаган оскалился, шагнув вплотную.

Айвен не отступил ни на пядь. И когда он заговорил, голос его был всё так же тих, но каждое слово падало, как гиря на чашу весов.

— Очень простая. Я исполняю поручения, быстро и чисто. Нахожу проблему и устраняю её. Если проблема, человек, то устраняю человека. Без лишнего шума и без ущерба для баронства. Палач, это инструмент. — Он сделал крошечную паузу. — Разница между нами в том, что для меня это необходимость. Я не раздумываю, но и не наслаждаюсь. А тебе нравится убивать, мучить и вселять страх. Ты за этим и едешь в каждую дыру, где мерещится скверна.

Тишина стояла такая, что слышно было, как мерно, влажно пульсирует за алтарём груда сердец.

Калаган не нашёл, что ответить.

— Да, и вот ещё что, — Айвен вернулся к будничному тону так легко, словно закрыл книгу. — Если ты подзабыл порядок изгнания сущности, я тебе подскажу. Могу и сам провести, невелика наука. И, чтобы ты ненароком не перепутал, напомню — калёное железо не понадобится вовсе.

— Я справлюсь сам, — выдавил Калаган.

— Чудно. Тогда заканчивай поскорее. После займёмся алтарём и бомбой. И до полудня я хочу говорить с пленными охотниками. — Советник шагнул к двери, у порога обернулся: — День только начался, смотритель, а работы непочатый край.

Айвен вышел не оглядываясь.

Калаган остался стоять среди мёртвых зверьков и кровавых потёков. Варвара тонко скулила в руках гвардейцев. Фабий беззвучно плакал, уткнувшись лбом в пол. С обложки гримуара на инквизитора немигающе смотрел глаз с вертикальным зрачком.

Всё шло не так. Всё в этом походе было не по его правилам.

Он стиснул кулаки так, что хрустнули костяшки. Ладно. Обряд так обряд. Ничего сложного. Только вот…

Дальше так дело не пойдёт. От тайного советника нужно избавляться.

Одержимых, даже таких, нужно исправлять огнём. А если Айвен думает иначе, то может и сам закончить на костре.

Только вот ему не хотелось обряда. Ему хотелось костра.

Калаган в последний раз взглянул на воющую Варвару, и в этом взгляде гудело далёкое пламя, которое миновало эту женщину. Во всяком случае, на этот раз.

Я оставил тарелку с бургерами на столе и бросился к Сычу.

— Привет!

— Здравствуй, здравствуй! — здоровяк расплылся в улыбке.

Сыч сграбастал меня в охапку и стиснул так, что рёбра жалобно хрустнули. Похлопал по плечам, отодвинул на вытянутую руку и оглядел с головы до ног.

— Ишь ты. Заматерел, — вынес он вердикт. — Как ты здесь? Как дела?

— Да как и прежде, прошло-то всего ничего. Поправляются дела, — я улыбался во всю ширь. — Обживаюсь помаленьку.

Я пожал руку Хорю. Кожевник ответил крепким сухим пожатием, а потом ухватил меня за рукав куртки, повертел, пощупал костяные пластины, поскрёб ногтем свежие белые царапины и следы собачьих зубов.

— Носишь, — с удовлетворением констатировал он. — И не за печкой, как погляжу.

— Твоя куртка мне сегодня жизнь спасла, — честно сказал я.

Хорь хмыкнул:

— Хороша работа вышла, — с улыбкой сказал он.

Многословием кожевник не страдал, но эта улыбка стоила иной хвалебной речи.

С Виктором вышло иначе.

— Здравствуй, — сказал я ровно.

Руку я протягивать не спешил, учёный уже. Да и по этикету первым руку подаёт старший. А Виктор этого не сделал. Он окинул меня взглядом сверху вниз, будто приблудную собаку, потом обвёл глазами зал. Что-то в его лице дрогнуло. Он едва заметно кивнул то ли мне, то ли своим мыслям и демонстративно отвернулся.

Внутри обожгло горячим.

Захотелось сказать что-нибудь недоброе, но я погасил вспышку. Не то что бы я питал иллюзий, но думал, что Виктор хоть что-то человеческое скажет. И чего он тогда вообще пришёл? Показать как ему на меня плевать? Ладно, наверное у него и своих дел хватает.

Не хочет даже поздороваться, значит и я буду просто игнорировать. В конце концов, у меня налаживается жизнь. Со всеми проблемами я справлюсь бодро и весело, с гордо поднятой головой. И портить свой настрой я не позволю никому.

Люди в зале загомонили. Кто-то запереживал, увидев новые лица, кто-то узнал гостей и уже поднимался с лавки, чтобы поприветствовать.

— А приехали-то чего? — спросил я у Сыча. — Случилось что-то?

— А ты нам, выходит, не рад? — Сыч приподнял бровь с наигранной обидой.

— Рад так, что чуть бургер не уронил, — улыбнулся я.

— Чего не уронил?

— Потом покажу. Так что стряслось?

— Да ничего не стряслось. Соскучились, — Сыч ухмыльнулся в бороду. — По тебе, по стряпне твоей, чего уж греха таить. У нас там без тебя, брат, тоска зелёная. Вот решили приехать, проведать, да поглядеть как ты тут живёшь-поживаешь.

— Ну, как видишь, — я повёл рукой, — людей полный зал. Стряпня на месте.

Виктор за моей спиной отчётливо фыркнул. Я заметил это, но не повёл и бровью. Игнорировать так игнорировать.

Тут за плечом нарисовался Ратибор, прихромал от дверей.

— Макс, меня послал Николай, велел приглядывать за тобой.

— А ты кто таков будешь? — Сыч развернулся к барду всем корпусом и навис над тщедушным телом музыканта. — И чего тебе надобно от нашего Макса?

Ратибор под взглядом Сыча не стушевался — приосанился, вскинул подбородок и представился со всей доступной ему торжественностью:

— Я Ратибор, бард и сказитель. А Максу и другу его Павлу я обязан жизнью: они спасли меня в минуту смертельной опасности, а после приютили, покуда я залечиваю раны.

— Ишь ты, Макс, — Сыч захохотал, хлопнув себя по колену. — Уже и здесь успел отличиться!

— Само как-то выходит, — развёл я руками.

— Само у него! Знаем мы твоё «само»… Ну да ладно! — Сыч вдруг вскинул палец. — Мы ведь не с пустыми руками!

Он снял с плеча здоровенный мешок и с грохотом взгромоздил на ближайший стол. Развязал горловину и, крякнув, вытащил на свет…

По залу прокатился дружный «ах». Кто-то за дальним столом привстал. Ложка звякнула об пол.

— Смотрите! Это что за монстр?

— Матерь честная…

Из мешка на нас таращилась огромная голова рогатня. Здоровенная, с доброе тележное колесо,: тяжёлые витые рога, костяные наросты над глазницами, оскаленная пасть с частоколом жёлтых клыков. Мёртвая, а всё равно жуткая. Смотреть на неё в упор было неуютно даже мне, а я сегодня видал тварей и похуже.

— Так это же ваш Николай добыл на пару с Павлом! — объявил Сыч с такой гордостью, будто добывал трофей лично. — Глядите, люди добрые, каков зверь! То-то же! Павел ему шею пронзил, а Николай голову отрубил. Правда он и нашего Яшку успел задрать.

Народ повалил ближе: щупать рога, ахать, прикидывать размах. Сыч уже пересказывал соседу историю охоты, безбожно её перевирая.

— А мне-то с ней что делать? — растерянно спросил я.

— Как что? — Хорь подошёл ближе и провёл ладонью по костяным наростам. — Я её обработал честь по чести, гнить не будет, я в чучелах толк знаю. Вешай на самом видном месте, чтоб издалека видать было, что за люди тут живут.

Я задумчиво посмотрел на голову, обвёл зал взглядом.

И меня осенило:

— Слушайте… А ведь таверна-то у нас до сих пор безымянная. Всё руки не доходили. Если Николай будет не против, то в честь этого красавца и назовём.