И в этот момент за стеной грохнуло.

Неужто в доме, что-то обрушилось? Заорали в несколько глоток, зазвенело, забухало. Из-за двери прорвался мужской рёв, яростный и страшный: «Да я вас всех здесь положу!» — и звуки пошли такие, будто там ломали дом. Удары. Треск. Вой.

— Да что ж такое!.. — Джозеф крутанулся к двери, теряя равновесие. — Что там ещё происходит⁈ Ни выпить, ни… — Он скользнул вглядом по марисе, которая сидела округлив глаза и держась за горящую щёку.

Джозеф рванул дверь, высунулся в коридор и заорал: — Эй! Что за здесь шум⁈ Получив ответ, он вяло распорядился. — Посильнее избейте, чтоб не мешал!!! Только не здесь…

Он стоял в дверном проёме, спиной к комнате, и орал в коридор.

А Мариса смотрела на его спину.

Страх никуда не делся. Но поверх страха, проявилось что-то другое, злое и отчаянное.

Взгляд её метнулся по комнате и упал на стол. На тяжёлый глиняный кувшин с отбитой ручкой, из которого барон весь вечер наливал себе сивуху.

Мариса не помнила, как оказалась на ногах. Не помнила, как кувшин очутился в руках. Помнила только, как Джозеф, наоравшись, развернулся обратно в комнату с раздражённо-слащавой миной: «Ну-с, на чём мы…»

В ответ она ударила изо всех сил, как била когда-то палкой по грушам, сшибая самые верхние. Кувшин встретил баронскую голову с глухим мокрым звоном, сивуха плеснула фонтаном.

Джозеф пошатнулся. Взревел. Но — не упал. Он был толстый, рыхлый, пьяный, но череп у него оказался крепкий, а ярость мигом выжгла часть хмеля. Он мотнул башкой, разбрызгивая сивуху, и слепо, по-медвежьи, загрёб руками:

— Ах ты ж… дрянь!.. Ты что творишь, ты…

Пальцы его поймали её за рукав. Мариса рванулась. Ткань затрещала, поехала, рукав остался у барона в кулаке. А второй его кулак наотмашь, со всей пьяной дури въехал ей в лицо.

Мир в глазах Марисы вспыхнул белым. Левую половину лица залило горячим, глаз мгновенно начал заплывать. Мариса отлетела к столу, ударилась бедром, охнула…

Но кувшин из рук не выпустила.

И когда барон, рыча, шагнул к ней снова она ударила во второй раз. Вкладывая в этот удар всё пережитое: страх, боль, обиду на мальчишек, на дядю, на весь этот поганый день.

На этот раз кувшин раскололся.

Джозеф встал. Качнулся. Глаза его поплыли, разъехались, два удара по голове поверх двух кувшинов сивухи брали своё. Он стоял, шатаясь, и слепо тянул к ней руки, и губы его шевелились, выталкивая мутные ругательства…

Мариса не стала ждать, упадёт он или нет.

Окно было приоткрыто. Она взлетела на подоконник — юбка треснула ещё раз, зацепившись за гвоздь, — на миг зависла над чёрным провалом, Там же невысоко, сарайная крыша под окном… и она прыгнула.

Скат крыши ударил в ноги, солома поехала, Мариса скатилась кубарем, грохнулась в солому и грязь, вскочила и побежала.

Она неслась не разбирая дороги и не чуя ног. Через чьи-то огороды, через плетень, через канаву — прочь, прочь, прочь. За спиной, в доме Петра, что-то ещё орало и бухало, потом заметались огни, кто-то выскочил во двор… но это было уже далеко и неважно.

Барон Джозеф тем временем, всё еще слепо глядя перед собой, сделал два неверных шага к окну, ухватился за подоконник, посмотрел в ночь мутными, разъезжающимися глазами и мягко, всей тушей, осел на пол.

Охрана, поднявшаяся наверх после расправы во дворе, нашла господина мирно храпящим среди черепков — и, переглянувшись, решила его милость не будить. Целее будут.

Мариса забилась под старую иву на задах бабки-Лукерьиного огорода — в самую гущу, где ветви свисали до земли шатром, и просидела там всю ночь.

Сначала она тряслась, вздрагивая от каждого шороха. Думала, её сейчас найдут и снова потащат к тому борову. Потом плакала — беззвучно, в подол, чтобы никто-никто не услышал. Потом сидела пусто, без мыслей, глядя в темноту заплывающим глазом, и щека пульсировала болью в такт сердцу.

Домой она не пошла, ноги не слушались. Да и страшно, вдруг там эти… К тому же дома пришлось бы рассказывать. Отвечать на вопросы. Видеть мамино лицо. А у неё внутри всё было так исковеркано и перепутано, что она сама не знала, с какого конца это рассказывать.

Под утро она задремала, скорчившись между корней, прямо на голой земле, укрывшись обрывком собственного подола.

А проснулась от смеха.

Солнце стояло уже выплыло из-за горидонта. По лугу, от деревни к озеру, неслись трое: Макс, здоровенный бородач и Генка. Они неслись, вопя и смеясь, швыряясь травой, сияя такими беззаботными, такими счастливыми рожами, что глазам было больно. Вот они с гоготом попадали в воду. Вот подняли тучу брызг. Вот бородач ловит Генку, тот верещит от восторга…

И Марису накрыло.

Только не страхом, а злостью, от которой перехватило горло.

Они всё смеются. Вся деревня выспалась, умылась и живёт себе дальше, довольная и весёлая. А она всю ночь просидела под ивой, на голой земле, с разбитым лицом. И никто не хватился даже. Всем на неё плевать выходит? Ладно еще Ефим, а матушка? За что ей это всё? Чем она это заслужила⁈ Она же просто шла по улице! По своей улице! В своей деревне!

Слёзы хлынули снова, злые и едкие. Она полезла из-под ивы на свет, сама не зная зачем. Просто не было больше сил сидеть одной.

…А потом было всё было как в тумане. Главное, на неё наконец обратили внимание, пожалели и по достоинству приняли. Заставил лишь испугаться избитый в кашу дубовоярский тавернщик на лавке… Очень уж страшно он выглядел. И дядя Сергей на корточках, с серым лицом. Она его никогда таким не видела.

— Он с тобой что-то сделал? — спросил он еще раз.

И вот тут, в этой точке, в Марисе что-то запнулось.

Сказать правду было непросто. А вдруг отругают её, что ночью шастала? Да и с чего начать рассказ? «Он меня схватил, но я его кувшином»? Кто в это поверит? А если поверят, то что скажут? Что сама виновата, нечего было по темноте шастать? Что нечего было дерзить барону? Дядя вон и за меньшее уши драл…

И она зарыдала от всего разом: от пережитого ужаса, от бессонной ночи, от боли в лице, от того, что дядя смотрел на неё так, как не смотрел никогда в жизни.

— Он… — вытолкнула она сквозь рыдания, и комната замерла. — Он меня…

И не договорила. Захлебнулась. Уткнулась в колени.

А вокруг стояли суровые и хмурые мужчины. Все вокруг смотрели. Все переживали из-за неё. Так как она всегда хотела. Чтобы вокруг неё все переживали и думали, как ей угодить.

Весь мир, вся комната, все мысли всех этих людей крутились сейчас вокруг маленькой Марисы.

И где-то на самом дне её, под настоящим, честным, рвущим грудь горем, шевельнулось нечто незнакомое. Странное удовлетворение. Да, с ней приключилось нечто страшное, но теперь она в центре внимания.

Вот и пусть попереживают. Пусть думают, как ей досталось…

Мысль была гадкая. Мариса чувствовала, что есть здесь что-то неправильное и сулящее последствиями нехорошими последствиями. Но ведь не для неё. Это она здесь пострадавшая. А остальные пусть получат по заслугам.

— Это был барон. — C мрачной решимостбю сказал Анатолий.

— Так это оставлять нельзя, — покивал Николай. — На этот раз он должен ответить.

В груди Марисы разлилось тепло. Да это он! И пусть его накажут! Так ему и надо.

Она всхлипнула и зарыдала пуще прежнего.

Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как во дворе свистит ветер. Сергей медленно поднялся с корточек и отошёл к стене. Он на миг упёрся лбом в угол, судорожно вдохнул.

Сыч глядел в пол. Николай, в окно. Анатолий стоял неподвижно, только пальцы его медленно сжимались и разжимались, будто стискивая рукоять меча.

А я смотрел на Марису и внутри у меня было черным-черно.

Я вчера кормил этого урода. Вежливо улыбался, стараясь сгладить конфликт. Я думал что я умный и гасил конфликт. Тянул время… А Джозеф выспался на моих травках, встал свеженький, и пошёл вечером гулять по деревне.