— Мягкая перина, — продолжил Сыч, — банька с вечера, медок на сон грядущий… Красота!

Судя по этой блаженной роже, так хорошо за Сычом не ухаживали лет двадцать. Глафира времени не теряла.

Комментировать я не стал, себе дороже. Только тихонько хмыкнул.

— Раз жизнь налаживается — пошли тренироваться, — сказал я вместо этого. — Или ты у нас теперь только на перинах лежать обученный? Забыл небось, с какой стороны за меч берутся?

— Это кто забыл? — взвился Сыч. — Да я тебя, шкета…

— Вот и проверим.

— Генка! — гаркнул я и с парня мигом слетел весь сон. — Подъём! Тренировка!

Я снял кашу с огня и мы помчались во двор.

Я честно признался себе, зачем мне всё это. Укрепление тела упёрлось в потолок. Хоть до вечера отжимайся, система не начислит ни десятой доли очка, и в этом смысле тренировки для меня бесполезны. Но система системой, а навык навыком. Холодное оружие, как и силу духа никто не отменял. Да и вчерашний овраг доходчиво объяснил, что происходит с теми, кто надеется на цифры в табличке вместо собственных рук. Тело должно помнить. Остальное, бухгалтерия.

Тренировались на задворках, на утоптанной площадке — подальше от Никиного огорода, за сохранность которого панда, наблюдавшая за нами с поленницы, явно переживала.

Начали с разминки, потом Сыч взял пару жердей вместо мечей, и пошло-поехало.

И вот тут я удивился.

Здоровенный и тяжелый Сыч, с медвежьей силой в плечах всегда был для меня стихийным бедствием: в Дубовом Яру, в те редкие разы, что он снисходил до возни со мной, я только и успевал, что отлетать да подниматься. А теперь…

Теперь я видел его действия заранее, ещё до того, как он начинал двигаться.

Вот он переносит вес — за полвдоха до удара. Вот плечо пошло, значит, рубить будет справа, размашисто, с проносом. Я не отскочил в панике, как раньше, а нырнул под жердь коротким скользящим шагом. Моя палка мягко ткнула Сыча под рёбра.

— Оп-па, — сказал Сыч.

Второй заход он провёл уже всерьёз: быстрее, злее, с финтами. Я пропустил два удара по плечам, от третьего закрылся, а на четвёртом обмене снова достал его в бедро, с разворота, как учил Павел.

— Так, — Сыч опустил жердь и посмотрел на меня по-новому. — А ну стой. Это где ж тебя так натаскали?

— Павел гоняет каждое утро.

— Пав-е-ел… — протянул Сыч с уважением. — Толковый, черт. Ну, держись тогда!

Третий заход мы рубились уже чуть ли не в полную силу, насколько это возможно на жердях, и я, уворачиваясь, чувствовал, как тело отзывается. Дыхание не сбивалось, руки не наливались ватой, мир не смазывался от усталости, как бывало ещё пару недель назад. Укрепление тела на пределе ранга — это, оказывается, не строчка в системном окне. Это когда ты полчаса пляшешь под ударами мужика вдвое тяжелее себя и тебе весело.

Генка носился рядом, отрабатывая на чурбаке базовые удары, которые я ему показал. Старательно, до красных ушей. И после каждой моей удачной атаки восторженно ухал.

— Всё! — Сыч наконец отбросил жердь и вытер лоб. — Хорош. Уморил, шкет. Признаю: не забыл, с какой стороны за меч берутся. И ты… — он смерил меня взглядом и качнул головой. — быстро растёшь прямо на глазах.

Быстрее, чем ты думаешь, мысленно ответил я. И осталось мне расти двенадцать дней, и либо возьму новый ранг, либо…

Словно отзываясь на мои мысли, система прислала сообщение о результатах проведённой тренировки, но я лишь отмахнулся. Отметив лишь, что в холодное оружие и воздушный клинок добавилось больше, чем обычно.

— На озеро! — заорал Генка, которому философские паузы взрослых были глубоко чужды. — Купаться! Кто последний, тот броненос!

И мы с хохотом побежали. Сыч расталкивал нас с пути, намеренно заваливая в траву.

Мы неслись через луг втроём, по росе, распугивая кузнечиков, и орали что-то дурное, и ржали аки кони. Сыч на бегу пытался ухватить Генку за шиворот, а тот вывернулся и запулил в него пучком травы. У самой воды я обогнал обоих, на ходу стянул рубаху и с разбегу, с воплем, врезался в озеро.

Вода обожгла холодом и я отфыркиваясь вынырнул. Утреннее солнце дробилось на ряби тысячей осколков. Сыч обрушился рядом с грацией падающего дуба, подняв волну до середины озера; Генка сиганул с разбегу ему на спину. Мы плескались, топили друг друга, отфыркивались и хохотали так, что с прибрежных ив снялись возмущённые пичуги.

Хороший будет день, думал я, отдуваясь на мелководье. Вот прямо чувствую, хороший…

— Макс, — вдруг позвал Генка испуганным голосом.

Я обернулся.

Он стоял по пояс в воде и смотрел на берег, где к самой кромке подступал ивняк.

Ветки шевельнулись.

И из них на свет выбралась Мариса.

Смех застрял у меня в горле.

Девчонку было не узнать. Платье изорвано, рукав держится на нитках, подол в грязи и репее. Волосы сбились колтуном, с застрявшими листьями: похоже, ночевала она прямо там, на голой земле. Левый глаз заплыл лиловым. А лицо… на нём не осталось ни следа от прежней Марисы: ни ехидства, ни гонора, ни вечно поджатых губ. Только опухшие от слёз глаза и мелкая, непрекращающаяся дрожь губ.

Она увидела нас троих, застывших в воде, сделала шаг, ещё один.

И разревелась.

Я не сразу сообразил, что вижу. Первой моей мыслью было: неужели Мариса до сих пор ревёт из-за той истории с собаками? Ведь столько времени прошло.

Мысль прожила ровно секунду. Пока я не разглядел девушку как следует.

Заплывший лиловым глаз. Разодранный рукав, висящий на нитках. Подол в грязи, в репейнике и прилипших листьях. Похоже она долгое время лежала на земле. А еще она вся дрожала.

Вчера, когда мы встретились, она выглядела совсем иначе.

Нет, это не из-за собак. На её долю с тех пор выпало что-то ещё.

Внутри стало очень тихо и очень холодно.

— Мариса, — я вышел из воды, стараясь двигаться медленно и говорить ровно, — всё… хорошо, — самая дебильная фраза которую можно говорить в таких ситуациях, но что еще здесь скажешь? — Всё, ты в безопасности, ты среди своих.

Мариса стояла сгорбившись и ревела, по-детски прижав ладони к лицу. Она смотрела на нас так, будто не до конца верила, что мы настоящие.

— Так, — я обернулся. Сыч уже выбирался на берег, и с его лица сдуло всё утреннее сияние, остался мрачный, собранный мужик. Растерянный Генка стоял по пояс в воде и явно ничего не понимал. — Генка, слушай меня внимательно: сейчас бежишь к Елене со всех ног. Скажешь…

Я осёкся.

— Стой. Стой, — я поймал его за плечо, когда он уже рванулся. — Ничего не рассказывай. Просто скажи: Макс очень просит прийти. Очень срочно. Всё понял?

Генка сглотнул, кивнул и дал такого стрекача, что только пятки засверкали.

Мы с Сычом, не сговариваясь, не обтираясь оделись, и повели Марису домой.

Дорога казалась в десять раз длиннее той, когда мы бежали к озеру.

Мы шли по обе стороны от девчонки, не касаясь, чуть поотстав, как почётный караул и не знали, что сказать. Потому что… а что тут скажешь? «Что случилось?» — и заставить её пережить это заново, прямо здесь, посреди луга? «Всё будет хорошо?» — всё уже не хорошо. Любые слова казались фальшивыми, и мы молчали, и Мариса молчала, только всхлипывала на каждом третьем шаге, и это молчание было очень тяжёлым.

В таверне я усадил её в самый дальний и тихий угол, спиной к стене — так, чтобы Мариса видела всю комнату и дверь. Так ей будет спокойнее.

— Сейчас, — я метнулся к очагу, плеснул в кружку тёплого взвара, того самого, с душницей, успокаивающего. — Вот, попей. Маленькими глотками…

Я протянул кружку и Мариса отшатнулась.

Я застыл с кружкой на весу.

Внутри натянулась струна. Я набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.

— Хорошо, — сказал я тихо и поставил кружку на дальний край стола, отступив на шаг. — Она здесь. Захочешь — возьми. Я рядом, вон там, у очага. Никто к тебе не подойдёт.

Сыч, топтавшийся у двери, поймал мой взгляд. Челюсти его были сжаты так, что борода топорщилась.