Из сумрака вылетел и упал к ногам Зеона небольшой предмет. Это был амулет на верёвке. тусклый камень в оплётке из тёмного металла, на грубом шнуре.

— Надень и не снимай. Он скроет твой ранг. Для всех, кто умеет смотреть, ты будешь заурядным вторым. И он спрячет тебя от служителей Солнца и прочих, кто чует тьму. Даже в бане не снимай, — повторила тень с нажимом. — Это, быть может, очень скоро спасёт тебе жизнь.

Зеон поднял амулет. Камень был холодным, холоднее ночного воздуха, и словно чуть подрагивал в пальцах, как спящее насекомое.

— И запомни, охотник, — Тень начала истаивать, голос доносился словно из-под земли. — Справишься — и награда превзойдёт ожидания. Пятый ранг, быть может, окажется не за горами. Не справишься, и лишишься всего. Выбирать тебе: либо сдохнешь в мучениях и безвестности, либо станешь великим героем, — Пауза. — Для нас, разумеется.

Тьма под деревьями опустела.

Зеон постоял, глядя в ночь. Он медленно надел амулет на шею, камень лёг на грудь ледяным пятном.

Зажав рану на бедре, он захромал к лагерю, туда, где ждали три десятка человек, надеющихся на дармовое богатство.

Я как раз собирал корзину для раненых: горшок борща, укутанный в полотенце, стопка шаурмы, пара бургеров и бутыль взвара, когда с улицы донёсся скрип телеги и зычное:

— Хозяева на месте? Принимайте заказ!

В дверях, отдуваясь, возник Сидор, плотник. За его спиной на телеге громоздились новенькие столы, светлые, гладко оструганные, ещё пахнущие свежей древесиной.

— Ещё четыре стола, как договаривались! И лавки к ним, — плотник хлопнул ладонью по столешнице. — Принимайте, пока не передумал и себе не оставил.

Мы с Николаем и подоспевшими Сычом с Хорем быстро перетаскали мебель в зал. Народ радостно потеснился, освобождая место. Сидор ходил следом, оглаживал свою работу и довольно цокал языком.

— А Павел где? — спохватился он. — Обещался зайти, помогать. Всё нет и нет его. Неужто после битвы отсыпается?

— Он у Елены, — сказал я.

Плотник крякнул и расплылся в ухмылке:

— Ишь какой настырный парень. Неужто добился-таки?

Я комментировать не стал. Но Сидор понял как хотел, судя по тому, как довольно закивал.

Тут его взгляд упал на стол у окна. Туда, где на мешковине покоился наш трофей в виде головы рогатня.

— Мать честная! — плотник аж присел. — Это что ещё такое?

— Точно! — я хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл. Николай, гляди, какой трофей нам Сыч с Хорем привезли!

Николай подошёл, откинул мешковину и брови его поползли вверх. Он медленно обошёл голову рогатня кругом, тронул витой рог.

— Неужто тот самый?

— Он и есть! — гордо пророкотал Сыч. — Тот самый, которого вы с Павлом побили!

— Я его обработал по всей науке, — не без гордости заявил Хорь, — теперь хоть сто лет провисит.

Николай смотрел на голову, и по его лицу пробегали тени. Воспоминания о той охоте, надо думать, были не самыми безмятежными.

И тут меня осенило окончательно. Я ведь весь день ходил вокруг этой мысли.

— Слушайте… А давайте таверну так и назовём. «Сытый рогатень».

Стало тихо. Николай повернулся ко мне.

— Сытый?

— Ну а какой же ещё? — я развёл руками. — Погляди на зал. Здесь все сытые. Даже рогатень будет сытый — вон какая морда довольная. А голову повесим вон там, — я указал на толстую балку, что нависала аккурат над большим столом. — Чтобы каждый гость видел.

Секунду все переваривали. Потом Сыч захохотал так, что задребезжали кружки. Зал подхватил.

— «Сытый рогатень»! — Сидор аж прослезился. — Ох, хорошо! А я вам тогда вывеску выточу! Дубовую, с узором! — Он загорелся на глазах: — И Павлу скажите, чтоб поторопился, у меня идей куча! Очень уж он меня заразил своей работойидеями. Я теперь сам спать не могу, всё хочется что-то этакое сделать!

— Успеется, — улыбнулся Николай. — А сейчас присядь да поешь.

Я налил плотнику полную тарелку борща, положил сверху щедрую ложку сметаны, аж у самого слюнки потекли, красота! Затем собрал ему бургер, или правильно сказать котлетень.

Сидор попробовал борщ. Замер. Посмотрел на тарелку так, будто она с ним заговорила. Потом взялся за бургер и дальше только мычал, размахивая свободной рукой: то ли восторгался, то ли призывал всех в свидетели.

А я подхватил корзину с едой для Елены, Павла и Волоха, предупредил Николая, что скоро вернусь, и вышел во двор.

Вечерело.

Небо над лесом наливалось медью, из труб тянуло дымом, где-то мычала недоеная корова. Я шагал к калитке, и тут краем глаза заметил рыжий хвост.

Панда, сжимавшая в зубках пучок моей травы, воровато оглянулась. Засекла меня и нырнула в кусты за домом.

Так-так.

Я поставил корзину и двинулся следом, стараясь ступать тихо. Обогнул угол дома, раздвинул ветки…

Ника сосредоточенно копала передними лапами. Рядом с ямкой лежал пучок бодрянки, которую я не досчитался в запасах.

— Ты что делаешь? — не выдержал я.

Панда подпрыгнула, но добычу не бросила. Наоборот, торопливо запихала пучок в ямку и принялась загребать землёй.

Я уже набрал воздуха, чтобы высказать, что думаю о переводе ценных ресурсов, но осёкся.

Пригляделся.

Передо мной была самая настоящая грядка, да, кривая, но грядка. И из взрыхлённой земли уже пробивались ростки.

Ника перетаскала сюда травы из моих запасов и посадила. Устроила себе маленький тайный огородик с вкусняшками, чтобы хозяин не отобрал.

— Ты хоть понимаешь, сколько редкоцвета зря перевела? — спросил я со вздохом.

Ника невозмутимо посмотрела на меня и продолжила утрамбовывать землю. Через связь пришло что-то спокойное и упрямое: «Так будет больше.»

И ведь не поспоришь. Если приживётся, то у нас под боком будет собственная плантация редких трав. Панда-агроном, блин. Докатился. У меня руки не доходят, теперь Ника мои нереализованные планы претворяет в жизнь.

— Ладно, — вздохнул я, — я тебе доверяю. Только сама есть не забывай, огородница. И поливать это всё надо, между прочим. И запасы мне хоть какие-то оставь.

Ника закончила свои дела, отряхнула лапки и в два прыжка взобралась на меня. Привычно устроилась на плече, обвив шею хвостом, и вопросительно поглядела на меня, мол, чего ждём?

Я подобрал корзину и зашагал к дому Елены.

Уже у самого забора травницы я услышал голоса и притормозил.

— … тебя сюда отправили лечиться, вот и лечись. Иди уже.

Голос Елены строгий, но не злой.

— Может, я помочь тебе хочу, — невозмутимо ответил ей Павел.

— Я и сама со всем прекрасно справлюсь.

— Ну… теперь у тебя я есть. И я могу помочь.

Пауза. Я прямо увидел, как у Елены поднимаются брови.

— С чего это ты у меня «есть»? Я ни о чём таком не просила.

— Теперь буду с тобой всегда. Буду помогать и защищать.

Я замер с корзиной у забора, чувствуя себя последним негодяем, но уйти уже не мог. Да и, честно говоря, не хотел.

— Ты вообще понимаешь, с чем хочешь связаться? — голос Елены стал жёстче, в нём зазвенел лёд. — Меня всю жизнь ведьмой клеймят. В случае чего, и ты попадёшь. Вместе со мной на костёр отправят.

— Пусть только попробуют подойти, — спокойно произнёс Павел.

— Да ты видел меня два дня! Ты меня совсем не знаешь! Я… — она запнулась, и следующие слова прозвучали тише, глуше: — Я почти на пороге одержимости, Павел. Ты хоть понимаешь, что это значит?

Я затаил дыхание.

Павел ответил не сразу. А когда ответил, то голос его был спокойным и твёрдым, без единого намёка на сомнения:

— Меня это не пугает. Неважно, какая ты. Я буду поддерживать тебя и защищать. Я пока не знаю как, но помогу с этим справиться. Вместе у нас точно получится.

— Ой, небо… — Елена то ли усмехнулась, то ли всхлипнула. — Да я старая дева давно. Нашёл бы себе кого помоложе. Кому я такая нужна…